Ветер гнал и гнал пожухлую листву, временами закручивая её небольшими смерчами. В проулке этим ранним утром не было ни души, если не считать женщины, спешащей видимо на работу. Цокот её каблучков по брусчатке эхом отдавался от стен. Сзади послышалось сопение. Женщина обернулась...
Добавить в моё избранное
65 мин, 42 сек 19002
— Мамочка, как больно, — прошептала Елена Васильевна и очнулась.
Фимочку пришлось успокаивать два раза. Сначала после того, как прошёл шок, и она вынула из накладной подушки, застрявший там и не прошедший дальше бронежилета гвоздь. А вторично — когда она получила нагоняй от неразборчивого в словах Штефогло за самовольный выход из квартиры.
— Это ж надо было додуматься — пойти подышать воздухом. Сидеть ей взаперти, видите ли, надоело! Балкона ей мало, сарынь на кичку! — бушевал старлей, — Хорошо хоть наши начеку были.
Весть о том, что неуловимый маньяк Шип оказался женщиной и был обезврежен, растиражированная вездесущими журналистами, вмиг облетела город. Тысячи беременных женщин сначала содрогнулись, а затем с облегчением выдохнули. Дотошные журналюги раскопали всю предысторию, нарисовав в прессе эпическую картину жизни и становления современного маньяка-убийцы. Брошенный ребёнок, выросший в детдомовской среде, не отличающейся чистоплотностью, отсутствие подобающего образования и воспитания, нищенское существование на мизерную зарплату и, как последний, но доминирующий штрих — потеря ребёнка. Да, прессе удалось объяснить и криминальный мотив. Первое убийство, как месть нерадивому врачу, вызвавшее в психике несчастной сдвиг, сделавший из неё маньяка и жёноненавистницу.
К удовольствию Штефогло, газеты и журналы отметили и его роль в поимке преступницы. Правда корили, что это длилось слишком долго. Такая ложка дёгтя портила весь медовый холст раскрытия преступления, и повышение снова прикрывалось туманной пеленой.
И ещё одна деталь терзала сознание старшего лейтенанта, оставаясь непонятной. Ему так и не удалось объяснить тайну прозорливости библиотекарши-экстрасенса.
Елена Васильевна была благодарна судьбе, что в средства массовой информации не просочилось ни слова о её причастности к убийствам последнего года. Ни Штефогло, никто из опергруппы не упоминали её имени в многочисленных интервью. Возможно, о ней просто забыли в эйфории от успеха.
Елена Васильевна спокойно могла жить дальше, ходить на работу и общаться с коллегами. Приступы и глюки её больше не донимали и все, включая назойливую Зойку, со временем об этих инцидентах забыли.
Не забыла только сама Елена Васильевна, подсознательно сомневавшаяся в своей невиновности. Ей так не хватало того тёплого чувства чего-то родного и близкого, возникавшего за секунду до приступа, но сменявшегося внезапно ненавистью и злобой. А по ночам часто мучил кошмар, как её рука втыкает гвоздь в человеческое тело, преследование милиции, удар машины, боль и прощальный крик «Мамочка!», от которого она просыпалась, задыхаясь от ужаса и рыданий.
В тот вечер, придя в себя и оттолкнув ошарашенного лейтенантика, Елена Васильевна на непослушных ногах выбралась на улицу. Во дворе и за аркой царило непривычное для спального района оживление: сновали люди в форме и зеваки из жильцов, появлялись из темноты и исчезали в ней машины с мигалками. Никто не обратил внимания на женщину, подошедшую неуверенно к месту аварии, опустившуюся на бордюрный камень и горько заплакавшую. У обочины стоял джип с примятой решёткой. По мостовой за ним тянулись две чёрные полосы, перечёркнутые побагровевшим саваном покрывавшим тело. Из-под материи выползала вязкая лужа, будто там опрокинулась банка с масляной краской. Над трупом склонилось несколько человек. В свете милицейских огней их синюшные лица напоминали зомби. Мимо проезжали автомобили, освещённый фарами саван, казалось, приподымался и снова опадал. В душе Елены Васильевны это волнообразное движение вызывало тоскливые приливы и отливы, сопровождавшиеся подвываниями. Со слезами её покидало что-то, с чем она жила последние месяцы. В груди стало пусто и муторно, как бывает при потере самого близкого человека. «Прости меня, доченька»… — донёсся не то шёпот, не то шелест ветра.
Елена Васильевна никому не рассказывала о своей судьбе, о том, почему она одна и без детей. Она всю жизнь пыталась забыть ту страшную ночь, когда возвращаясь из вечерней школы, была изнасилована огромным мужиком, не то цыганом, не то кавказцем. Ей, семнадцатилетней деревенской девчонке, приехавшей на учёбу и работу в большой город, казалось, что жизнь закончилась. В принципе, так оно и произошло. Насильника не нашли. Новорождённую девочку, крупную и страшненькую, всю покрытую чёрным пухом, она побрезговала даже взять на руки и оставила в роддоме. А вот на всю жизнь лёг неизгладимый отпечаток — девушка в дальнейшем сторонилась мужчин. Замкнулась, замуж так и не вышла, оставшись одна.
Крик умирающей преступницы перевернул всё в Елене Васильевне, заставив вспомнить о давно брошенной дочери. Теперь она была почти уверена, что эта женщина-убийца и была её выросшим нежеланным ребёнком. Их жизненные валы давно вращались самостоятельно, шестерни были независимы и не задевали друг друга, но временами некий выступ попадал в подходящий паз и их судьбы на мгновение закорачивались, устанавливая нестабильную связь.
Фимочку пришлось успокаивать два раза. Сначала после того, как прошёл шок, и она вынула из накладной подушки, застрявший там и не прошедший дальше бронежилета гвоздь. А вторично — когда она получила нагоняй от неразборчивого в словах Штефогло за самовольный выход из квартиры.
— Это ж надо было додуматься — пойти подышать воздухом. Сидеть ей взаперти, видите ли, надоело! Балкона ей мало, сарынь на кичку! — бушевал старлей, — Хорошо хоть наши начеку были.
Весть о том, что неуловимый маньяк Шип оказался женщиной и был обезврежен, растиражированная вездесущими журналистами, вмиг облетела город. Тысячи беременных женщин сначала содрогнулись, а затем с облегчением выдохнули. Дотошные журналюги раскопали всю предысторию, нарисовав в прессе эпическую картину жизни и становления современного маньяка-убийцы. Брошенный ребёнок, выросший в детдомовской среде, не отличающейся чистоплотностью, отсутствие подобающего образования и воспитания, нищенское существование на мизерную зарплату и, как последний, но доминирующий штрих — потеря ребёнка. Да, прессе удалось объяснить и криминальный мотив. Первое убийство, как месть нерадивому врачу, вызвавшее в психике несчастной сдвиг, сделавший из неё маньяка и жёноненавистницу.
К удовольствию Штефогло, газеты и журналы отметили и его роль в поимке преступницы. Правда корили, что это длилось слишком долго. Такая ложка дёгтя портила весь медовый холст раскрытия преступления, и повышение снова прикрывалось туманной пеленой.
И ещё одна деталь терзала сознание старшего лейтенанта, оставаясь непонятной. Ему так и не удалось объяснить тайну прозорливости библиотекарши-экстрасенса.
Елена Васильевна была благодарна судьбе, что в средства массовой информации не просочилось ни слова о её причастности к убийствам последнего года. Ни Штефогло, никто из опергруппы не упоминали её имени в многочисленных интервью. Возможно, о ней просто забыли в эйфории от успеха.
Елена Васильевна спокойно могла жить дальше, ходить на работу и общаться с коллегами. Приступы и глюки её больше не донимали и все, включая назойливую Зойку, со временем об этих инцидентах забыли.
Не забыла только сама Елена Васильевна, подсознательно сомневавшаяся в своей невиновности. Ей так не хватало того тёплого чувства чего-то родного и близкого, возникавшего за секунду до приступа, но сменявшегося внезапно ненавистью и злобой. А по ночам часто мучил кошмар, как её рука втыкает гвоздь в человеческое тело, преследование милиции, удар машины, боль и прощальный крик «Мамочка!», от которого она просыпалась, задыхаясь от ужаса и рыданий.
В тот вечер, придя в себя и оттолкнув ошарашенного лейтенантика, Елена Васильевна на непослушных ногах выбралась на улицу. Во дворе и за аркой царило непривычное для спального района оживление: сновали люди в форме и зеваки из жильцов, появлялись из темноты и исчезали в ней машины с мигалками. Никто не обратил внимания на женщину, подошедшую неуверенно к месту аварии, опустившуюся на бордюрный камень и горько заплакавшую. У обочины стоял джип с примятой решёткой. По мостовой за ним тянулись две чёрные полосы, перечёркнутые побагровевшим саваном покрывавшим тело. Из-под материи выползала вязкая лужа, будто там опрокинулась банка с масляной краской. Над трупом склонилось несколько человек. В свете милицейских огней их синюшные лица напоминали зомби. Мимо проезжали автомобили, освещённый фарами саван, казалось, приподымался и снова опадал. В душе Елены Васильевны это волнообразное движение вызывало тоскливые приливы и отливы, сопровождавшиеся подвываниями. Со слезами её покидало что-то, с чем она жила последние месяцы. В груди стало пусто и муторно, как бывает при потере самого близкого человека. «Прости меня, доченька»… — донёсся не то шёпот, не то шелест ветра.
Елена Васильевна никому не рассказывала о своей судьбе, о том, почему она одна и без детей. Она всю жизнь пыталась забыть ту страшную ночь, когда возвращаясь из вечерней школы, была изнасилована огромным мужиком, не то цыганом, не то кавказцем. Ей, семнадцатилетней деревенской девчонке, приехавшей на учёбу и работу в большой город, казалось, что жизнь закончилась. В принципе, так оно и произошло. Насильника не нашли. Новорождённую девочку, крупную и страшненькую, всю покрытую чёрным пухом, она побрезговала даже взять на руки и оставила в роддоме. А вот на всю жизнь лёг неизгладимый отпечаток — девушка в дальнейшем сторонилась мужчин. Замкнулась, замуж так и не вышла, оставшись одна.
Крик умирающей преступницы перевернул всё в Елене Васильевне, заставив вспомнить о давно брошенной дочери. Теперь она была почти уверена, что эта женщина-убийца и была её выросшим нежеланным ребёнком. Их жизненные валы давно вращались самостоятельно, шестерни были независимы и не задевали друг друга, но временами некий выступ попадал в подходящий паз и их судьбы на мгновение закорачивались, устанавливая нестабильную связь.
Страница 18 из 19
