Конец света по-рузацки

В большой палате с побелёнными сводчатыми потолками располагалось двадцать пять кроватей, хотя жили здесь только тринадцать девочек. Скромные односпальные койки с никелированными спинками-трубами, похожие на больничные — они явно не гармонировали с обстановкой дома. Такими же простыми были и белые тумбочки — у каждой своя. Обстановка прямо спартанская. Все девочки разместились на койках вдоль наружной стены, и только Катя, как отщепенка, спала возле двери.

Я несколько времени поколебалась, какую койку выбрать — все они были одинаковы и застелены однотипными шерстяными одеялами. Но возле стены проходила труба отопления, а я любила тепло. Поэтому и выбрала койку в самом углу, возле побеленной стены.

Возня по койкам быстро стихла и, против моих опасений, девочки не стали рассказывать никаких историй, они вообще заснули быстро и легко, а вот мне отчего-то не спалось. Здесь было гораздо теплее, чем в моей комнате.

Я лежала и раздумывала над теми словами, что услышала сегодня. Разве не странно, что мои ночные видения были так похожи на причуды Кати?

Закрыв от усталости глаза, я, кажется, начала впадать в дрему. Лёгкий шум в ушах не мешал мне, а наоборот — призывал ко мне сон. Тихий-тихий звон, как будто слабый голос далеко поющего колокольчика — такой мечтательный, такой нежный. Мне почудилось, что я вернулась в лето — вокруг меня запорхал рой бабочек с белоснежными крылышками. Они меня очаровали, и мне хотелось поймать хоть одну на память. Я стала ловить их, но они ловко ускользали, трепеща своими слабыми крылышками. Тогда я просто протянула руку, и одно из этих удивительных созданий доверчиво село ко мне на пальцы. Тут откуда-то потянуло ветром, и этот лёгкий белый лепесток слетел с моей руки.

Я открыла глаза, не понимая, что меня разбудило. Приподнявшись на локте, оглядела ряд кроватей — воспитанницы спали. Ничто, кажется, не мешало снова спокойно улечься, как вдруг я увидала нечто, отчего сон отлетел от меня. Дверь, запертая мною накануне, была открыта. Я быстро глянула на кровать Кати. Она была пуста.

Еще ничего не понимая, я соскользнула с теплой постели и нащупала ногами тапки. Длинная ночная рубашка, которую мне тоже предоставила из запасов интерната Нина Павловна, была довольно теплой. Фланель гораздо лучше греет, нежели те легкомысленные шелковые сорочки с кружевами, которые я наивно привезла с собой вместо по-настоящему теплых вещей. Но в целом в этом облачении я походила на пациентку палаты для сумасшедших. Накинув на плечи шаль, я осторожно двинула к двери. И тут вдруг осознала, что машинально покачиваю головой в такт слабой мелодии. Похоже, что близкое общение с больной девочкой для меня даром не прошло — я начинаю слышать музыку. Это была всё та же знакомая мелодия в исполнении механической игрушки, но к ней примешивались звуки колокольчика и, как ни странно, отчетливо слышимые трели флейты.

Настенные бра слабо светили, периодически теряя накал — от недостаточного напряжения в сети. Поэтому глубокий проём коридора то и дело погружался в кромешную тьму, а затем видимость медленно и неохотно восстанавливалась. Я двигалась почти на ощупь. Едва дыша, чтобы не пропустить малейших звуков.

Тихая странная музыка доносилась как будто издалека, и в то же время казалась близкой — какой-то околдовывающий, заманивающий танец. Это нельзя даже назвать мелодией — смесь разных звучаний. Непрерывный, вкрадчивый, тягучий голос музыкальной шкатулки — было в нём что-то томное, кошачье, как иногда коты разнежено и мягко перебирают лапами, чуть выпуская когти, и едва слышно урчат от удовольствия — чувственно и сладко. Поверх бархатных альтовых тонов парили тонкие трели невесомого, как будто невещественного колокольчика — словно ребёнок, расшалившись, бегает с хрустальным колокольчиком. И третий слой — печальный, как плач ночного ветра в печной трубе, голос флейты.

Я добралась до холла и осторожно высунулась из-за угла.

Большое, просторное помещение слабо освещалось лунным светом — он проникал через высокие зарешеченные окна. Холл был словно поделён между серебристым светом, расчерченным в квадраты, и полосами глухой, непроницаемой черноты. Посередине одного лунного прямоугольника медленно кружилась Катя.

Подняв руки с вяло свесившимися кистями и склонив набок голову, она переступала босыми ногами по холодным плитам пола. Глаза её были закрыты.

Едва дыша от страха, я огляделась — кроме девочки в холле не было никого, и непонятно, откуда шла эта музыка. Тогда я осмелилась подойти к девочке и тронула её за плечо. Она опустила руки, они бессильно повисли вдоль тела, и продолжила свое кружение — все так же, с закрытыми глазами. Лицо её не выражало ничего. Едва я взяла ребёнка на руки, как музыка тут же стихла, а Катя безмятежно посапывала, прислонившись головой к моему плечу.

Крадучись, словно совершала преступление, я вернулась обратно в палату и уложила девочку в кровать.