Аллергия на жизнь

Сейчас мы с вами немножко поговорим… Надеюсь, что результатами этой беседы мы оба останемся довольны.

Марат плюхнулся на проржавевшую, изрезанную разными непристойностями плоть скамейки и устало прикрыл глаза. Под плотно сомкнутыми веками проплывали образы, видения, рушились и восставали из пепла империи, обращались в прах младенцы, мгновение назад покинувшие материнское чрево, разглаживались морщины стариков, криков ужаса невозможно было отличить от песен радости и надо всем этим сияло, билось, конвульсивно танцевало изуродованное, окровавленное Солнце с вытекшим от жара глазом, расплющенным носом, изувеченным ртом… Солнце было его матерью. Солнце кричало от боли и с безумной скоростью неслось к нему. Ещё мгновение и Марат сгорит, исчезнет в её безжалостном пламени… Ещё мгновение…

Марат закричал.

— Молодой человек, зачем же так кричать? С вами всё в порядке?

— В… По… ря… дке… В порядке! — уже более уверенно произнёс Марат и просиял.

— Вы кого-то ждёте?

— Н-нет… Д-дда… Т-т-т-роллейбус.

— Троллейбус? Так они уже не ходят. Я на последнем приехала.

— К-как нне х-х-одят? А ккак же я?

— Ничего. Я вполне могу приютить вас. На одну ночь. Квартира у меня просторная. С некоторых пор живу одна. Здесь недалеко. Пойдёмте. Как вас, кстати, зовут?

— Марат, — продолжая широко улыбаться, ответил мальчик.

Он медленно пошёл за женщиной. Дорога была ему до ужаса знакома. Здесь он убил Ингу. В свете фонаря на мгновение блеснуло лицо его спутницы… Он усилием воли заставил себя идти дальше — Марат узнал бы её из миллиона, он увидел лицо Инги. Немного постаревшее, слегка обрюзгшее, но всё ещё узнаваемое, всё ещё любимое, хотя он и не знал этого слова… Хотелось плакать. Он не сдерживал слёз.

— Что с тобой? Почему ты плачешь?

— Ничего. Я… в порядке. Скоро ли мы придём? Здесь холодно.

— Мы уже пришли. Вот здесь я и живу.

Звонко хлопнула дверь подъезда, как крышка мышеловки. Марат набросился на женщину со спины и руками разодрал ей горло. С захлебнувшимся криком жертва рухнула на кафельный пол. Убийца поудобнее перехватил её правую ногу и поволок ещё живое, хрипящее тело под лестницу. Марат очень хотел есть, а до рассвета оставалось всего несколько часов…

Обыскав безмолвное тело, Марат нашёл связку металлических брусков разной формы и величины, он не знал, что с ними делать. Несколько мгновений, повертев их в руках, юноша пришёл к решению спрятать их в кармане куртки до нужного момента, который, несомненно, настанет в ближайшее время.

Привычным жестом он вытер окровавленные губы тыльной стороной ладони и выполз из укрытия. Зубы непривычно ныли после такой нагрузки. Два или три даже выпали… Язык заинтересованно изучал зияющую пустоту… Марат был сыт, его клонило ко сну, но он понимал, что на месте убийства оставаться нельзя. Раньше вечным логовом был газетный киоск, где его всегда ждала мама… Мама… Теперь её нет! И никогда больше не будет! Значит, нужно искать новое логово! Своё логово! С… В… О… Ё… Он произнёс это слово по буквам несколько раз, словно пробуя на вкус, привыкая к новому состоянию. Удовлетворившись ощущением полной свободы и осознанием абсолютной самоценности, переполнившись радостью выпущенного на волю зверя, Марат утробно зарычал и хищно улыбнулся. Он покинул укрытие и стал подниматься по крутой лестнице. Стараясь оставаться в спасительной тени, что, в общем-то, было не сложно, учитывая практически полное отсутствие лампочек в коридорах подъезда, Марат прижимался к стенам, пытался слиться с ними. Металлический скрежет привлёк напряжённый звериный слух, затаившись, Марат стал наблюдать за высоким мужчиной, пытающимся открыть дверь… Тьма, царящая на площадке, ничуть не смущала Марата — он был сыном Тьмы и зоркостью мог вполне составить достойную конкуренцию тому же волку или орлу. Попытки с десятой несчастный, от которого за версту несло дешёвым алкоголем, попал в замочную скважину и открыл заветную дверь. Марат нащупал в кармане ключи. Всё, что осталось — найти подходящую дверь. Поиски не заняли много времени: на поворот ключа откликнулась едва ли не первая дверь. Оказавшись внутри, Марат рухнул прямо на ковёр, не забыв захлопнуть ногой дверь.

Колосов очнулся от резкой боли. Источник невозможно было определить — казалось, болела каждая клеточка, каждая косточка тела. Больно было даже открыть глаза. Он и не пытался, лишь сдавленно и тихо стонал. До его слуха неожиданно донеслось пение. Странное сочетание отдалённо знакомых звуков в невообразимых и труднопроизносимых сочетаниях. Голос то завывал, как циркулярная пила, то опускался до рычащей глубины Маэльстрома… В песне чувствовалось нечто угрожающее, враждебное и в то же время согревающее, манящее… Илья растворялся в этой странной музыке. Превозмогая жуткую боль, он выдавил некое подобие улыбки на лице и открыл глаза…

Взгляду несчастного предстало во всей суровой красоте небо неизвестного мира.