Сборник кратких зарисовок, эссе, заметок, рассказов на околонаучные темы и темы, не имеющие к науке ровным счётом никакого отношения…
Добавить в моё избранное
63 мин, 26 сек 17036
Резкая вспышка боли. Ещё одна. Ещё. Ещё. На пятой она сбилась со счёта и потеряла сознание. Последнее, что она помнила привкус соли на губах и чей-то знакомый голос: «Прости»…
Марат отпустил Ингу. Безжизненное тело рухнуло в грязь с характерным всплеском. С ножа капала кровь. Она казалась чёрной в изменчивом свете Луны. Весь мир казался чёрным, вечная ночь, и капли ночи стекают дождём на распластанный холст тела. Он постоял так с минуту. Затем привычным движением перевернул труп. Куртка пропиталась дождевой водой, набухла — заклинило молнию. Парень ругнулся и стал орудовать ножом. Содрав таким образом с уже начинающего холодеть тела одежду, Марат вонзил нож чуть ниже грудины, перехватился поудобнее и рванул рукоять на себя. Затем руками, помогая себе безотказным лезвием, вынул из распоротой полости все внутренности, вынув же, собрал в пакет и с тяжёлым вздохом поднялся.
Он шёл, не страшась, что его кто-нибудь заметит, не волнуясь о кровавой цепочке следов, тянущейся за ним — начинался дождь. Верный союзник лжецов и убийц. Единственным светлым пятном в этом царстве мрака был злосчастный газетный киоск. Туда и шёл окровавленный мальчик.
— Мама, открой. Я принёс.
— А, пришёл всё-таки! Мама, как всегда была права. Мама никогда ничего плохого не посоветует. Мама любит своего сыночка…
Марат отрешённо слушал жадное чавканье матери и вспоминал каждую чёрточку лица Инги, каждый её жест, каждое слово… И становилось немного грустно. Но юноша знал, что завтра наступит новый день, что мама опять захочет есть, что он — единственный кормилец и должен заботиться о своей семье…
Так начиналась повесть.
А в это время доктор Вредюкин беспокойно ворочался в пропахшей насквозь потом и одиночеством постели. Он то отбрасывал одеяло, то натягивал его до подбородка, сучил ногами, переворачивался с боку на бок, шумно вдыхал и выдыхал спёртый воздух запустелой «двушки» — не помогало ничего. Вредюкин ненавидел многое. В частности он ненавидел бессонные ночи, когда дремотный туман соблазнительно светится, мерцает где-то невдалеке, только протяни руку, но что-то держит здесь в этих убогих стенах, не даёт исчезнуть на короткое время из мира вечных обид, споров, возни за холодное место под давно потухшей звездой…
Доктору было слегка за сорок. Самый лучший возраст для мужчины — детство уже закончилось, старость ещё брезжит далёкой тенью — живи, не хочу. Радуйся. А Вредюкину тошно. Может, фамилия сказывается, а, может, просто хочется женщины. Страшно сказать — в свои сорок три с половинкой (доктор имел отличную память на даты, цифры, дозы — профессиональное, что уж тут поделать?) он оставался девственником. До двадцати жил с мамой — не хотелось, а потом и не получалось… В конце концов, Вредюкин убедил себя, что это ему не нужно. И в одночасье стал ненавидеть всех…
Ничем примечательным Вредюкин не отличался — обычная среднестатистическая внешность. Доходило до абсурда — в общественном транспорте он мог не трудиться (не показывать свой проездной) — его никогда нигде не замечали. Он был тенью, не существовал и от этого ещё больше ненавидел тех, кто его окружает.
Этой ночью во вредюкинскую голову приходили весьма странные и неожиданные мысли. Он боялся их и, словно в попытке защититься от страшных видений, закрывал лицо ладонями, пряча в ладонях крик и просыпаясь в холодном поту. Ему некому было об этом рассказать, поэтому доктор кричал стенам: «Что вам от меня нужно?! Кто вы?! Оставьте меня в покое!». А мысли продолжали наступать.
Наконец забрезжило утро.
— Алексей Владимирович, с вами всё в порядке? — заботливый, тонкий голос, его обладательница — ассистентка Вредюкина — Валечка. Пухлые щёчки, глубоко посаженные глазки, заразительный смех, доброе сердце, вечные веснушки, золотой россыпью украсившие лицо.
— В полном, Валюша. Не извольте беспокоиться. Много сегодня на приём?
— Нет, не слишком. Обещались Валенцевы заехать.
— Всей семьёй? — Вредюкин не любил Валенцевых. Про таких, как они, говорят «жлобьё», нахапают, урвут, а потом вся страна в дерьме. Впрочем, страну Вредюкин ненавидел едва ли не больше, чем всяких там валенцевых.
— Да. Всей семьёй. После обеда.
— Вот ещё! — взорвался Вредюкин, — Дожили. Теперь пациенты назначают врачу время! Когда они, видите ли, соизволят встать! А врач, как собачка на задних лапках должен вокруг них плясать! Ненавижу!
— Успокойтесь, Алексей Владимирович, — проворковала Валя, вышла на некоторое время в подсобку и вернулась с полной мензуркой чистого медицинского спирта, — Вот. Чтобы легче стало.
— С ума сошла?! — вскипел Вредюкин и резким жестом выбил мензурку из рук ни в чём не повинной ассистентки. Содержимое растеклось неприятным маслянистым пятном по белоснежной блузке. Валя едва сдерживала слёзы (блузка новая, ползарплаты ушло, а теперь навечно медицинским спиртом провоняет) — Извини, извини.
Марат отпустил Ингу. Безжизненное тело рухнуло в грязь с характерным всплеском. С ножа капала кровь. Она казалась чёрной в изменчивом свете Луны. Весь мир казался чёрным, вечная ночь, и капли ночи стекают дождём на распластанный холст тела. Он постоял так с минуту. Затем привычным движением перевернул труп. Куртка пропиталась дождевой водой, набухла — заклинило молнию. Парень ругнулся и стал орудовать ножом. Содрав таким образом с уже начинающего холодеть тела одежду, Марат вонзил нож чуть ниже грудины, перехватился поудобнее и рванул рукоять на себя. Затем руками, помогая себе безотказным лезвием, вынул из распоротой полости все внутренности, вынув же, собрал в пакет и с тяжёлым вздохом поднялся.
Он шёл, не страшась, что его кто-нибудь заметит, не волнуясь о кровавой цепочке следов, тянущейся за ним — начинался дождь. Верный союзник лжецов и убийц. Единственным светлым пятном в этом царстве мрака был злосчастный газетный киоск. Туда и шёл окровавленный мальчик.
— Мама, открой. Я принёс.
— А, пришёл всё-таки! Мама, как всегда была права. Мама никогда ничего плохого не посоветует. Мама любит своего сыночка…
Марат отрешённо слушал жадное чавканье матери и вспоминал каждую чёрточку лица Инги, каждый её жест, каждое слово… И становилось немного грустно. Но юноша знал, что завтра наступит новый день, что мама опять захочет есть, что он — единственный кормилец и должен заботиться о своей семье…
Так начиналась повесть.
А в это время доктор Вредюкин беспокойно ворочался в пропахшей насквозь потом и одиночеством постели. Он то отбрасывал одеяло, то натягивал его до подбородка, сучил ногами, переворачивался с боку на бок, шумно вдыхал и выдыхал спёртый воздух запустелой «двушки» — не помогало ничего. Вредюкин ненавидел многое. В частности он ненавидел бессонные ночи, когда дремотный туман соблазнительно светится, мерцает где-то невдалеке, только протяни руку, но что-то держит здесь в этих убогих стенах, не даёт исчезнуть на короткое время из мира вечных обид, споров, возни за холодное место под давно потухшей звездой…
Доктору было слегка за сорок. Самый лучший возраст для мужчины — детство уже закончилось, старость ещё брезжит далёкой тенью — живи, не хочу. Радуйся. А Вредюкину тошно. Может, фамилия сказывается, а, может, просто хочется женщины. Страшно сказать — в свои сорок три с половинкой (доктор имел отличную память на даты, цифры, дозы — профессиональное, что уж тут поделать?) он оставался девственником. До двадцати жил с мамой — не хотелось, а потом и не получалось… В конце концов, Вредюкин убедил себя, что это ему не нужно. И в одночасье стал ненавидеть всех…
Ничем примечательным Вредюкин не отличался — обычная среднестатистическая внешность. Доходило до абсурда — в общественном транспорте он мог не трудиться (не показывать свой проездной) — его никогда нигде не замечали. Он был тенью, не существовал и от этого ещё больше ненавидел тех, кто его окружает.
Этой ночью во вредюкинскую голову приходили весьма странные и неожиданные мысли. Он боялся их и, словно в попытке защититься от страшных видений, закрывал лицо ладонями, пряча в ладонях крик и просыпаясь в холодном поту. Ему некому было об этом рассказать, поэтому доктор кричал стенам: «Что вам от меня нужно?! Кто вы?! Оставьте меня в покое!». А мысли продолжали наступать.
Наконец забрезжило утро.
— Алексей Владимирович, с вами всё в порядке? — заботливый, тонкий голос, его обладательница — ассистентка Вредюкина — Валечка. Пухлые щёчки, глубоко посаженные глазки, заразительный смех, доброе сердце, вечные веснушки, золотой россыпью украсившие лицо.
— В полном, Валюша. Не извольте беспокоиться. Много сегодня на приём?
— Нет, не слишком. Обещались Валенцевы заехать.
— Всей семьёй? — Вредюкин не любил Валенцевых. Про таких, как они, говорят «жлобьё», нахапают, урвут, а потом вся страна в дерьме. Впрочем, страну Вредюкин ненавидел едва ли не больше, чем всяких там валенцевых.
— Да. Всей семьёй. После обеда.
— Вот ещё! — взорвался Вредюкин, — Дожили. Теперь пациенты назначают врачу время! Когда они, видите ли, соизволят встать! А врач, как собачка на задних лапках должен вокруг них плясать! Ненавижу!
— Успокойтесь, Алексей Владимирович, — проворковала Валя, вышла на некоторое время в подсобку и вернулась с полной мензуркой чистого медицинского спирта, — Вот. Чтобы легче стало.
— С ума сошла?! — вскипел Вредюкин и резким жестом выбил мензурку из рук ни в чём не повинной ассистентки. Содержимое растеклось неприятным маслянистым пятном по белоснежной блузке. Валя едва сдерживала слёзы (блузка новая, ползарплаты ушло, а теперь навечно медицинским спиртом провоняет) — Извини, извини.
Страница 2 из 19
