Сборник кратких зарисовок, эссе, заметок, рассказов на околонаучные темы и темы, не имеющие к науке ровным счётом никакого отношения…
Добавить в моё избранное
63 мин, 26 сек 17043
Мать же была всегда. И всегда, сколько он себя помнил, она была такой, как сейчас: голодной, злобной, опасной… Даже для него. Он боялся собственной матери. До крайности боялся. И ровно также любил. Потому что не знал других, не общался с другими, поскольку ни один здравомыслящий человек не станет общаться с аппетитным, истекающим собственной кровью и соком бифштексом перед тем, как его съесть.
Мама предпочитала внутренности. Особенно лёгкие. Поэтому приходилось тщательно вести отбор жертв — нельзя было убить курящую девушку, поскольку основная часть никотиновых смол оседает в лёгких, а никотин — яд, умеющий накапливаться в организме. Яд — это плохо. Мама не любит яд. Мама накажет Марата, если он принесёт ей яд… Поэтому он и не приносил.
Мать съедала всё и просила всё больше. Марату всё труднее становилось искать жертв. Выход напрашивался сам собой…
Он достал из-за пояса бумажник и в бледном, неестественном свете фонарей принялся изучать его содержимое. Две каких-то гладких бумажки красноватого цвета… Таких бумажек очень много в киоске, под прилавком. Очень много таких бумажек. Когда Марат торгует газетами, он получает такие бумажки, а мать подсказывает ему, какие бумажки и сколько отдавать. Но Марату эти бумажки без надобности, он искал что-то другое, что-то другое, совсем другое, не разноцветную бумажку… Пальцы потянулись к незамысловатой «молнии» бокового кармана и за уголок вытянули небольшой бумажный прямоугольник…
Марат долго смотрел на собственное отражение, на самого себя, он снова вспомнил Ингу, все её жесты, слова (для неё они были мелочью, но до неё с Маратом никто никогда не разговаривал и уж тем более не фотографировал его) и много лет не подававшее никаких признаков жизни сердце со страшной силой забилось внутри унылой грудной клетки.
Выход был только один…
Вредюкин решительным шагом вошёл в стерильность операционной. Он обожал свою работу, он был влюблён в своё дело, он, как ему казалось, соприкасался с высшим Божеством, становился властителем Жизни и Смерти, повелителем Боли и избавителем от страданий на несколько столь быстротечных часов. Лёгкое покалывание в пальцах, холод латексных перчаток, беспощадная острота скальпеля, разлинованный йодом холст… Да Алексей Владимирович был истинным художником по живому телу…
Парню на столе на вид было что-то около двадцати. Безмятежное (начал своё действие наркоз) лицо с лёгкой непосредственной улыбкой обрамляли длинные локоны цвета горького шоколада. Тонкий, аристократический нос, высокий лоб, женственная, нежная линия губ, волевой подбородок — странная смесь мужского и женского начал без заметного преимущества хотя бы одного из них. Впрочем, Вредюкину было наплевать на лицо развалившегося на оцинкованном ложе пациента. Он ещё при входе в операционную почувствовал огромную концентрацию боли, страха, гниения ровно над головой парня, и улыбнулся зловеще своим чувствам.
Скальпель дрожал в запорошенных инеем ладонях, предательский пот разъедал глаза, несмотря на усилия медсестры, Крипин — молодой ассистент, практикант — встревожено посмотрел на Вредюкина. В его огромных глазах отразился страх — это была его первая операция. Первая не по учебнику, не в провонявшей карболкой анатомичке, первая в жизни. Лучший хирург, кокетливая и добродушная Алёна, сосредоточенно промакивающая ватными тампонами лоб Алексея Владимировича, но что-то идёт не по плану, что-то идёт совсем не по плану, а ему так нужно это долбанное место… Мать ни слова не скажет, не обругает последними словами, не сделает ничего, чтобы упрекнуть его в чём-либо. Она просто отвернётся к окну и уставится за стекло отсутствующим бессмысленным взглядом, и повиснет между ними тягостная Тишина, целая стена из Тишины, сквозь которую не пробиться, сквозь которую не достучаться… И ничего страшнее этой Тишины Крипин не знал.
— Скальпель! — отрывисто бросил Вредюкин и протянул руку.
— Алексей Владимирович, вы в порядке? Вы в состоянии продолжать операцию.
— Чёрт побери! — взорвался хирург, — Что сегодня со всеми вами творится?! Я абсолютно нормально себя чувствую. Скальпель! Крипин, я десять секунд назад попросил у вас скальпель. Почему вы вынуждаете меня стоять на паперти с протянутой рукой? Учтите, нищий не отвечает ни за чью жизнь, кроме своей, а в нашем случае, каждое мгновение на счету. Гной уже в полости кишечника, скоро может начаться некроз тканей, чуть позже сепсис, а после всё, что будет нужно этому несчастному пареньку — одинокая камера три на два метра. Я ясно выражаюсь?
— Вполне, — промямлил Крипин, стараясь не встречаться глазами с укоряющим взглядом Алёны.
— Вот, — сказал Крипин после недолгого замешательства, протягивая Вредюкину скальпель.
— Вскрываю брюшную полость. Зажим, Алёна Викторовна. Ещё. Расширяю раневой канал. Брюшная полость заполнена жидкостью. Как пациент, Алёна?
— Давление 120 на 70. Пульс 70 ударов в минуту.
Мама предпочитала внутренности. Особенно лёгкие. Поэтому приходилось тщательно вести отбор жертв — нельзя было убить курящую девушку, поскольку основная часть никотиновых смол оседает в лёгких, а никотин — яд, умеющий накапливаться в организме. Яд — это плохо. Мама не любит яд. Мама накажет Марата, если он принесёт ей яд… Поэтому он и не приносил.
Мать съедала всё и просила всё больше. Марату всё труднее становилось искать жертв. Выход напрашивался сам собой…
Он достал из-за пояса бумажник и в бледном, неестественном свете фонарей принялся изучать его содержимое. Две каких-то гладких бумажки красноватого цвета… Таких бумажек очень много в киоске, под прилавком. Очень много таких бумажек. Когда Марат торгует газетами, он получает такие бумажки, а мать подсказывает ему, какие бумажки и сколько отдавать. Но Марату эти бумажки без надобности, он искал что-то другое, что-то другое, совсем другое, не разноцветную бумажку… Пальцы потянулись к незамысловатой «молнии» бокового кармана и за уголок вытянули небольшой бумажный прямоугольник…
Марат долго смотрел на собственное отражение, на самого себя, он снова вспомнил Ингу, все её жесты, слова (для неё они были мелочью, но до неё с Маратом никто никогда не разговаривал и уж тем более не фотографировал его) и много лет не подававшее никаких признаков жизни сердце со страшной силой забилось внутри унылой грудной клетки.
Выход был только один…
Вредюкин решительным шагом вошёл в стерильность операционной. Он обожал свою работу, он был влюблён в своё дело, он, как ему казалось, соприкасался с высшим Божеством, становился властителем Жизни и Смерти, повелителем Боли и избавителем от страданий на несколько столь быстротечных часов. Лёгкое покалывание в пальцах, холод латексных перчаток, беспощадная острота скальпеля, разлинованный йодом холст… Да Алексей Владимирович был истинным художником по живому телу…
Парню на столе на вид было что-то около двадцати. Безмятежное (начал своё действие наркоз) лицо с лёгкой непосредственной улыбкой обрамляли длинные локоны цвета горького шоколада. Тонкий, аристократический нос, высокий лоб, женственная, нежная линия губ, волевой подбородок — странная смесь мужского и женского начал без заметного преимущества хотя бы одного из них. Впрочем, Вредюкину было наплевать на лицо развалившегося на оцинкованном ложе пациента. Он ещё при входе в операционную почувствовал огромную концентрацию боли, страха, гниения ровно над головой парня, и улыбнулся зловеще своим чувствам.
Скальпель дрожал в запорошенных инеем ладонях, предательский пот разъедал глаза, несмотря на усилия медсестры, Крипин — молодой ассистент, практикант — встревожено посмотрел на Вредюкина. В его огромных глазах отразился страх — это была его первая операция. Первая не по учебнику, не в провонявшей карболкой анатомичке, первая в жизни. Лучший хирург, кокетливая и добродушная Алёна, сосредоточенно промакивающая ватными тампонами лоб Алексея Владимировича, но что-то идёт не по плану, что-то идёт совсем не по плану, а ему так нужно это долбанное место… Мать ни слова не скажет, не обругает последними словами, не сделает ничего, чтобы упрекнуть его в чём-либо. Она просто отвернётся к окну и уставится за стекло отсутствующим бессмысленным взглядом, и повиснет между ними тягостная Тишина, целая стена из Тишины, сквозь которую не пробиться, сквозь которую не достучаться… И ничего страшнее этой Тишины Крипин не знал.
— Скальпель! — отрывисто бросил Вредюкин и протянул руку.
— Алексей Владимирович, вы в порядке? Вы в состоянии продолжать операцию.
— Чёрт побери! — взорвался хирург, — Что сегодня со всеми вами творится?! Я абсолютно нормально себя чувствую. Скальпель! Крипин, я десять секунд назад попросил у вас скальпель. Почему вы вынуждаете меня стоять на паперти с протянутой рукой? Учтите, нищий не отвечает ни за чью жизнь, кроме своей, а в нашем случае, каждое мгновение на счету. Гной уже в полости кишечника, скоро может начаться некроз тканей, чуть позже сепсис, а после всё, что будет нужно этому несчастному пареньку — одинокая камера три на два метра. Я ясно выражаюсь?
— Вполне, — промямлил Крипин, стараясь не встречаться глазами с укоряющим взглядом Алёны.
— Вот, — сказал Крипин после недолгого замешательства, протягивая Вредюкину скальпель.
— Вскрываю брюшную полость. Зажим, Алёна Викторовна. Ещё. Расширяю раневой канал. Брюшная полость заполнена жидкостью. Как пациент, Алёна?
— Давление 120 на 70. Пульс 70 ударов в минуту.
Страница 5 из 19
