Сборник кратких зарисовок, эссе, заметок, рассказов на околонаучные темы и темы, не имеющие к науке ровным счётом никакого отношения…
Добавить в моё избранное
63 мин, 26 сек 17044
Стабилен.
— Крипин, с лапаростомой справитесь?
— Обижаете, Алексей Владимирович. Я, между прочим, отличник.
— Знаем мы вас, отличников, — огрызнулся Вредюкин, — Что ж, инструмент вам в руки. Шучу, — Крипин попытался изобразить на лице улыбку, забыв про закрывающую губы маску, — Алёна, скальпель. Разрыв толстой кишки. Межкишечный абсцесс. Начинаю вскрытие.
«Убей меня!»
Вредюкин затравленно огляделся по сторонам, Алёна приложила ватный тампон ко лбу. Алексей Владимирович склонился над разверстой окровавленной плотью, исходящей чуть желтоватым гноем и бог знает, чем ещё.
«Убей меня!»
Снова этот голос, снова эти мысли! Но здесь не провонявшая одиночеством постель, здесь не во что вцепиться, здесь нельзя кричать, биться головой о спинку кровати, закусывать до крови губы. Здесь только он — вершитель судеб Вредюкин и пациент — груда освежёванного мяса на операционном столе, с этой глупой раздражающей улыбкой от общего наркоза, с этой безмятежной ухмылкой, идиотической верой в лучшее завтра! Какого чёрта?! Кто здесь царь и Бог?! Кто здесь Врач?! Да, этот сопляк болен. И Вредюкин вылечит его, вылечит, обязательно вылечит…
«Убей»…
Едва уловимое движение алмазного наконечника, тонкий всхлип надчревной артерии, фонтанирующий поток крови на халат, респиратор, Алёнин крик, побелевший, как полотно, сделавший шаг назад и сползший по стенке Крипин, непроизвольные, судорожные движения ног пациента, кровавая пена, выступившая на губах, вой осциллографа, неестественно-дикий смех Вредюкина.
Колосов брёл, переводя дыхание на каждом шагу, перед глазами плыли цветные пятна, иногда прерываемые алыми всполохами, заслоняющими собой свет, мир. Он плохо различал окружающую его действительность, всё было словно сквозь давно немытое, испещрённое трещинами стекло. Ещё это чёртово Солнце! Как хотелось вернуться! Далась ему эта Америка! Чего он добивается, что и кому хочет доказать?! Мать осталась там, за океаном. Жена была, да сплыла — была хорошая табуретка и отличная верёвка. Теперь нет ни того, ни другого. И жены нет. Детей, благо, не завели. Возвращаться ему, стало быть, некуда, а значит надо идти вперёд, не смотря ни на что и ни на кого! Он и шёл, пошатываясь, качаясь из стороны в сторону, отмечая территорию собственными потрохами, щедро извергаемыми из разодранного рта. Саднила рука, голова была словно налита свинцом, горела, нестерпимо болели глаза. Всё ближе было место катастрофы, он чувствовал это всей кожей — становилось значительно теплее, сесть бы перед этим импровизированным костром, протянуть руки, почувствовать это тепло каждой клеточкой, раствориться в нём, стать его частью, поцеловать небо стремящейся в него белокрылой голубицей пара или чёрным вороном высокооктанового дыма…
Кто-то прикоснулся к его плечу.
— Мистер Ломан?
— Простите? — спросил Колосов, безуспешно пытаясь различить лицо обращающегося к нему человека, по-русски. Как ни странно, спрашивающий понял его без перевода.
— Я не очень карашо расговаривать по-руски. Николас Ломан?
— Да, — тупо повторил Колосов, смутно вспомнив, что именно так звали его копию, упокоившуюся на дне соседнего коллектора.
— Отшень приятно. Минья зофут Кристоф Ланг. Старший научный сотрудник Восточного Археологического Института. Прошу следовать за мной.
— Если бы я ещё мог видеть вас…
— Ах, прошу прощения, — извиняющимся тоном произнёс Кристоф, и взял Колосова за руку. Рука оказалась сухой и сильной, жёсткой — это была рука человека привыкшего к железной дисциплине, привыкшего к абсолютному послушанию, в общем, того типа людей, которых больше всего ненавидел Колосов. От них он и бежал. Но выбора не было: чтобы не возвращаться, нужно было играть роль своей копии, жить его жизнью, вот только вернётся ли зрение?
Зрение вернулось. Сразу. В одно мгновение. Словно бы чья-то рука сорвала белёсую пелену с глаз, и мир предстал во всём своём мрачноватом великолепии. Мир Ломана-Колосова ограничился комфортабельным салоном «Роллс-Ройса». За тонированным стеклом проносились с безумной скоростью незнакомые земли… Насколько хватало глаз, до горизонта расстилалось зелёное море хвойного леса, не прерываемого ни домиком, ни придорожным кафе, не было и встречных машин… Неприятно резала глаз кровавая обивка сидений. Колосов даже поморщился. Гримасу недовольства не оставил без внимания его сопровождающий. Тот, что представился Кристофом Лангом.
— Вас что-то не устраивает, мистер Ломан, — спросил Ланг, с наслаждением затянувшийся сигарой и выпустивший дым в лицо Ильи…
— Нет, нет… Всё в полном порядке, — поспешно ответил Колосов, инстинктивно отмахиваясь от клубов терпкого дыма, — Куда мы едем?
— Этого вам знать необязательно. Я бы даже сказал, опасно для вашего здоровья. Мы поняли друг друга?
Профессор с идиотической, жалкой улыбкой кивнул головой и больше не задавал никаких вопросов до окончания поездки.
— Крипин, с лапаростомой справитесь?
— Обижаете, Алексей Владимирович. Я, между прочим, отличник.
— Знаем мы вас, отличников, — огрызнулся Вредюкин, — Что ж, инструмент вам в руки. Шучу, — Крипин попытался изобразить на лице улыбку, забыв про закрывающую губы маску, — Алёна, скальпель. Разрыв толстой кишки. Межкишечный абсцесс. Начинаю вскрытие.
«Убей меня!»
Вредюкин затравленно огляделся по сторонам, Алёна приложила ватный тампон ко лбу. Алексей Владимирович склонился над разверстой окровавленной плотью, исходящей чуть желтоватым гноем и бог знает, чем ещё.
«Убей меня!»
Снова этот голос, снова эти мысли! Но здесь не провонявшая одиночеством постель, здесь не во что вцепиться, здесь нельзя кричать, биться головой о спинку кровати, закусывать до крови губы. Здесь только он — вершитель судеб Вредюкин и пациент — груда освежёванного мяса на операционном столе, с этой глупой раздражающей улыбкой от общего наркоза, с этой безмятежной ухмылкой, идиотической верой в лучшее завтра! Какого чёрта?! Кто здесь царь и Бог?! Кто здесь Врач?! Да, этот сопляк болен. И Вредюкин вылечит его, вылечит, обязательно вылечит…
«Убей»…
Едва уловимое движение алмазного наконечника, тонкий всхлип надчревной артерии, фонтанирующий поток крови на халат, респиратор, Алёнин крик, побелевший, как полотно, сделавший шаг назад и сползший по стенке Крипин, непроизвольные, судорожные движения ног пациента, кровавая пена, выступившая на губах, вой осциллографа, неестественно-дикий смех Вредюкина.
Колосов брёл, переводя дыхание на каждом шагу, перед глазами плыли цветные пятна, иногда прерываемые алыми всполохами, заслоняющими собой свет, мир. Он плохо различал окружающую его действительность, всё было словно сквозь давно немытое, испещрённое трещинами стекло. Ещё это чёртово Солнце! Как хотелось вернуться! Далась ему эта Америка! Чего он добивается, что и кому хочет доказать?! Мать осталась там, за океаном. Жена была, да сплыла — была хорошая табуретка и отличная верёвка. Теперь нет ни того, ни другого. И жены нет. Детей, благо, не завели. Возвращаться ему, стало быть, некуда, а значит надо идти вперёд, не смотря ни на что и ни на кого! Он и шёл, пошатываясь, качаясь из стороны в сторону, отмечая территорию собственными потрохами, щедро извергаемыми из разодранного рта. Саднила рука, голова была словно налита свинцом, горела, нестерпимо болели глаза. Всё ближе было место катастрофы, он чувствовал это всей кожей — становилось значительно теплее, сесть бы перед этим импровизированным костром, протянуть руки, почувствовать это тепло каждой клеточкой, раствориться в нём, стать его частью, поцеловать небо стремящейся в него белокрылой голубицей пара или чёрным вороном высокооктанового дыма…
Кто-то прикоснулся к его плечу.
— Мистер Ломан?
— Простите? — спросил Колосов, безуспешно пытаясь различить лицо обращающегося к нему человека, по-русски. Как ни странно, спрашивающий понял его без перевода.
— Я не очень карашо расговаривать по-руски. Николас Ломан?
— Да, — тупо повторил Колосов, смутно вспомнив, что именно так звали его копию, упокоившуюся на дне соседнего коллектора.
— Отшень приятно. Минья зофут Кристоф Ланг. Старший научный сотрудник Восточного Археологического Института. Прошу следовать за мной.
— Если бы я ещё мог видеть вас…
— Ах, прошу прощения, — извиняющимся тоном произнёс Кристоф, и взял Колосова за руку. Рука оказалась сухой и сильной, жёсткой — это была рука человека привыкшего к железной дисциплине, привыкшего к абсолютному послушанию, в общем, того типа людей, которых больше всего ненавидел Колосов. От них он и бежал. Но выбора не было: чтобы не возвращаться, нужно было играть роль своей копии, жить его жизнью, вот только вернётся ли зрение?
Зрение вернулось. Сразу. В одно мгновение. Словно бы чья-то рука сорвала белёсую пелену с глаз, и мир предстал во всём своём мрачноватом великолепии. Мир Ломана-Колосова ограничился комфортабельным салоном «Роллс-Ройса». За тонированным стеклом проносились с безумной скоростью незнакомые земли… Насколько хватало глаз, до горизонта расстилалось зелёное море хвойного леса, не прерываемого ни домиком, ни придорожным кафе, не было и встречных машин… Неприятно резала глаз кровавая обивка сидений. Колосов даже поморщился. Гримасу недовольства не оставил без внимания его сопровождающий. Тот, что представился Кристофом Лангом.
— Вас что-то не устраивает, мистер Ломан, — спросил Ланг, с наслаждением затянувшийся сигарой и выпустивший дым в лицо Ильи…
— Нет, нет… Всё в полном порядке, — поспешно ответил Колосов, инстинктивно отмахиваясь от клубов терпкого дыма, — Куда мы едем?
— Этого вам знать необязательно. Я бы даже сказал, опасно для вашего здоровья. Мы поняли друг друга?
Профессор с идиотической, жалкой улыбкой кивнул головой и больше не задавал никаких вопросов до окончания поездки.
Страница 6 из 19
