Сборник кратких зарисовок, эссе, заметок, рассказов на околонаучные темы и темы, не имеющие к науке ровным счётом никакого отношения…
Добавить в моё избранное
63 мин, 26 сек 17045
Через некоторое (весьма продолжительное, как показалось Николасу) время «Ройс» заглушил мотор.
— Наша остановка, профессор, — злобно ухмыльнулся Ланг. Усмешка эта не предвещала ничего хорошего для Николаса Ломана. Колосов уже в который раз за столь короткое время пожалел о том, что сбросил тело своего двойника в коллектор… Не возвращаться, не возвращаться… И чёрт его дёрнул лететь в эту треклятую Америку! Жил бы себе в России. Никого бы не трогал, авось бы и его не тронули…
Ланг вышел первым. О чём-то разговаривал с невидимым собеседником на странной смеси немецкого с оксфордским английским. Колосов не понимал ни черта. Да и не хотел понимать. Всё, что занимало его мысли — как бы побыстрее свалить отсюда. Притом так, чтобы остаться в живых… Тщательно обдумать план побега Илье не дали — двумя рывками (первый — чтобы открыть дверь) Колосова-Ломана вышвырнули из машины. Вышвыривающий явно не рассчитал силы, и Илья-Николас проехался свежесломанным носом по шероховатому бетону. Вспышка новой боли ослепила Николаса. Он взвыл и сжался в пульсирующий комок, периодически сотрясаемый рефлекторными рыданиями.
— Раймонд, зачем же так грубо?
— А чего с ним церемониться? Пусть привыкает…
Всё, что привязывало Марата к матери, умещалось в одно слово — ПУПОВИНА. Марат не знал, сколько ему лет. И, в общем-то, не знал, что такое пуповина. Знал только, что благодаря этому пульсирующему тонкому каналу мышечной ткани он может существовать, не питаясь, не испражняясь, не потребляя жидкость… Пуповина была огромной: она постепенно росла по мере того, как расширялся ареал охоты Марата. Марат полностью зависел от матери — не мог без неё жить. Впрочем, обратное утверждение тоже было неоспоримо верным — студенистая масса, когда-то бывшая (или никогда не бывшая) телом его матери была неспособна к передвижению. Без добытчика-сына её ждала бесконечно долгая, мучительная смерть от голода.
После убийства Инги что-то неуловимо изменилось в Марате. Он едва мог побороть приступ тошноты, когда мать с радостным чавканьем набрасывалась на внутренности очередной жертвы, часто приходил в киоск с пустыми руками и огрызался на мать, что та слишком много ест и слишком разборчива в еде, а ещё в глубине его отчаянно (словно стремящемся нагнать упущенное время) бьющегося сердца зрела ненависть, ненависть к самому себе.
В очередной раз выйдя на промысел, Марат очень тщательно выбрал жертву.
Она стояла у обочины, прижавшись спиной к фонарному столбу с выбитой ещё до нашей истории лампой, и курила. Ей нравилась темнота, она чувствовала себя её частью, ненавидела просыпаться по утрам и обожала пустынные, глухие места вроде этого переулка. Здесь она ощущала себя свободной. Свободной от ежедневных оков, связывающих по рукам и ногам любого современного человека. Здесь жизнь была жизнью, чёрное — чёрным, белое-белым. Можно было выкурить сигарету, щелчком отправить её в чернильное небытие и, не торопясь, повернуть к отталкивающе ярким огням города… Шагов за спиной она не слышала. И лёгкий свист выкидного лезвия тоже остался за пределами её сознания. Всё, что она почувствовала — сильный удар в спину, ледяной холод стали под правой лопаткой и сильную руку в кожаной перчатке, зажимающую рот…
План Марата был прост и кристально выверен. До самой последней мелочи. Он всё предусмотрел, рассчитал по секундам свои действия. Он всегда знал, что больше всего его мать любит лёгкие — их она съедает в первую очередь. Так же он знал, что как только мать начинает есть, его организм тотчас получает готовые питательные вещества через пуповину, при этом наблюдается заторможенность движений, рефлексов — тело погружается в короткий, неглубокий сон… Вместе с порцией питательных веществ, достаточных для поддержания его жизни по пуповине, связывающей их тела, словно сообщающиеся сосуды, передаются и токсины, яды, если таковые имеются в мясе жертвы. А токсины в этой жертве имелись… Насквозь прокуренные лёгкие… Эпоксидные смолы, никотин — куча сложных слов, которые Марат заменял одним. Коротким и понятным — ЯД. Да, он хотел отравить собственную мать, потому что не видел иного выхода, потому что ненавидел себя.
Зайдя в киоск, он шмякнул пакет об пол и вопросительно уставился на мать, последняя, вняв его безмолвной просьбе, протянула огромную желеобразную руку к еде и вонзила желтоватые с чёрными промоинами, слегка заострённые от постоянного употребления сырого мяса зубы в податливую, маняще-розовую плоть окровавленных лёгких…
В тот же момент Марат со всей силы рубанул верным ножом по пуповине. Затем ещё и ещё раз… Он спешил: странная и столь знакомая муть подползала к кончикам пальцев — всё, что он хотел — есть. На пятом ударе порвалась последняя связывающая его с матерью нить, Марат сделал над собой ещё одно усилие: на груде старых газет лежал коробок спичек, который он взял на неопределённое время у последней жертвы. Горящей спичкой он прижёг обрубок пуповины со стороны матери и выполз на свежий воздух.
— Наша остановка, профессор, — злобно ухмыльнулся Ланг. Усмешка эта не предвещала ничего хорошего для Николаса Ломана. Колосов уже в который раз за столь короткое время пожалел о том, что сбросил тело своего двойника в коллектор… Не возвращаться, не возвращаться… И чёрт его дёрнул лететь в эту треклятую Америку! Жил бы себе в России. Никого бы не трогал, авось бы и его не тронули…
Ланг вышел первым. О чём-то разговаривал с невидимым собеседником на странной смеси немецкого с оксфордским английским. Колосов не понимал ни черта. Да и не хотел понимать. Всё, что занимало его мысли — как бы побыстрее свалить отсюда. Притом так, чтобы остаться в живых… Тщательно обдумать план побега Илье не дали — двумя рывками (первый — чтобы открыть дверь) Колосова-Ломана вышвырнули из машины. Вышвыривающий явно не рассчитал силы, и Илья-Николас проехался свежесломанным носом по шероховатому бетону. Вспышка новой боли ослепила Николаса. Он взвыл и сжался в пульсирующий комок, периодически сотрясаемый рефлекторными рыданиями.
— Раймонд, зачем же так грубо?
— А чего с ним церемониться? Пусть привыкает…
Всё, что привязывало Марата к матери, умещалось в одно слово — ПУПОВИНА. Марат не знал, сколько ему лет. И, в общем-то, не знал, что такое пуповина. Знал только, что благодаря этому пульсирующему тонкому каналу мышечной ткани он может существовать, не питаясь, не испражняясь, не потребляя жидкость… Пуповина была огромной: она постепенно росла по мере того, как расширялся ареал охоты Марата. Марат полностью зависел от матери — не мог без неё жить. Впрочем, обратное утверждение тоже было неоспоримо верным — студенистая масса, когда-то бывшая (или никогда не бывшая) телом его матери была неспособна к передвижению. Без добытчика-сына её ждала бесконечно долгая, мучительная смерть от голода.
После убийства Инги что-то неуловимо изменилось в Марате. Он едва мог побороть приступ тошноты, когда мать с радостным чавканьем набрасывалась на внутренности очередной жертвы, часто приходил в киоск с пустыми руками и огрызался на мать, что та слишком много ест и слишком разборчива в еде, а ещё в глубине его отчаянно (словно стремящемся нагнать упущенное время) бьющегося сердца зрела ненависть, ненависть к самому себе.
В очередной раз выйдя на промысел, Марат очень тщательно выбрал жертву.
Она стояла у обочины, прижавшись спиной к фонарному столбу с выбитой ещё до нашей истории лампой, и курила. Ей нравилась темнота, она чувствовала себя её частью, ненавидела просыпаться по утрам и обожала пустынные, глухие места вроде этого переулка. Здесь она ощущала себя свободной. Свободной от ежедневных оков, связывающих по рукам и ногам любого современного человека. Здесь жизнь была жизнью, чёрное — чёрным, белое-белым. Можно было выкурить сигарету, щелчком отправить её в чернильное небытие и, не торопясь, повернуть к отталкивающе ярким огням города… Шагов за спиной она не слышала. И лёгкий свист выкидного лезвия тоже остался за пределами её сознания. Всё, что она почувствовала — сильный удар в спину, ледяной холод стали под правой лопаткой и сильную руку в кожаной перчатке, зажимающую рот…
План Марата был прост и кристально выверен. До самой последней мелочи. Он всё предусмотрел, рассчитал по секундам свои действия. Он всегда знал, что больше всего его мать любит лёгкие — их она съедает в первую очередь. Так же он знал, что как только мать начинает есть, его организм тотчас получает готовые питательные вещества через пуповину, при этом наблюдается заторможенность движений, рефлексов — тело погружается в короткий, неглубокий сон… Вместе с порцией питательных веществ, достаточных для поддержания его жизни по пуповине, связывающей их тела, словно сообщающиеся сосуды, передаются и токсины, яды, если таковые имеются в мясе жертвы. А токсины в этой жертве имелись… Насквозь прокуренные лёгкие… Эпоксидные смолы, никотин — куча сложных слов, которые Марат заменял одним. Коротким и понятным — ЯД. Да, он хотел отравить собственную мать, потому что не видел иного выхода, потому что ненавидел себя.
Зайдя в киоск, он шмякнул пакет об пол и вопросительно уставился на мать, последняя, вняв его безмолвной просьбе, протянула огромную желеобразную руку к еде и вонзила желтоватые с чёрными промоинами, слегка заострённые от постоянного употребления сырого мяса зубы в податливую, маняще-розовую плоть окровавленных лёгких…
В тот же момент Марат со всей силы рубанул верным ножом по пуповине. Затем ещё и ещё раз… Он спешил: странная и столь знакомая муть подползала к кончикам пальцев — всё, что он хотел — есть. На пятом ударе порвалась последняя связывающая его с матерью нить, Марат сделал над собой ещё одно усилие: на груде старых газет лежал коробок спичек, который он взял на неопределённое время у последней жертвы. Горящей спичкой он прижёг обрубок пуповины со стороны матери и выполз на свежий воздух.
Страница 7 из 19
