Сборник кратких зарисовок, эссе, заметок, рассказов на околонаучные темы и темы, не имеющие к науке ровным счётом никакого отношения…
Добавить в моё избранное
63 мин, 26 сек 17046
Влекомый странной смесью любопытства и отвращения, Марат не стал далеко отползать от киоска и, притаившись за фонарным столбом на некотором расстоянии от дверного проёма, наблюдал за деянием рук своих.
Студенистая масса сотрясалась от истерических рыданий… Она кричала. Кричала долго. Постепенно превращаясь в зловонную лужу сала… Она таяла, как снеговик. Её тело распадалось под действием эпоксидных смол и никотина… Тело, никогда прежде не сталкивавшееся с подобным веществом, не знало, как на него реагировать и начало разваливаться на части, оплывать…
Сначала стекла кожа… Потекли веки, обнажая оплетённые сосудами и постоянно сокращающимися мышцами, глазные яблоки с навечно застывшим в них выражением ужаса, по капле растаяли пальцы, лавиной жира стёк живот, удушающее зловоние распространилось по округе от выделившихся испражнений…
Обнажённая рыхлость мышц недолго радовала взор новоиспечённого человека — смешавшись с ярко-алой кровью долгими, плавными волнами она опала на пол киоска и вынесла неожиданно маленький скелет существа под одинокий свет полумёртвого фонаря, за широкой спиной которого нашёл убежище Марат.
Стало тихо. В этой глубокой беспросветной тишине Марат заплакал. Заплакал от одиночества. Абсолютного одиночества. От бессилия изменить что-либо. От невозможности поступить иначе. Пошатываясь, он побрёл к троллейбусной остановке. За ним тянулся тоненький кровавый след…
Вредюкин пил. Пил уже третьи сутки. Третьи сутки после злосчастной операции. Бутылки отливали изумрудным светом, когда на них падало тусклое пламя сорокаваттной лампочки… Кухня, из которой Александр Владимирович и носа не высунул за всё это время (если не считать ежевечерних походов в магазин), больше всего напоминала нору неизвестного науке животного. Крота, например, или землеройки. В углу натужно урчал пустой холодильник. Герой храпел, пуская желтоватого цвета пузыри на обшарпанную поверхность стола, заставленного остатками недоеденного ужина… Жужжала муха… Над самым ухом разочаровавшегося в жизни доктора. Доктор не хотел просыпаться. Доктор уже вообще ничего не хотел. Даже оставшейся на дне последней бутылки водки… Привыкший за три дня запоя к относительной пустоте желудок не подавал признаков жизни. Аромат перегара был осязаемым. В квартире невозможно было находиться без средств индивидуальной защиты (например, противогаза) дольше десяти секунд. Впрочем, Вредюкин никого не ждал… Особенно теперь. После… Нет, даже в горячечном бреду, даже в самом страшном приступе «белочки» он не мог себя заставить произнести это слово вслух… Как ни крути, он оказался убийцей… И, что самое интересное, ему это понравилось… Вот поэтому и пил Вредюкин. Беспробудно. Так, чтобы из мыслительных процессов остался один: команда«взять стакан».
Проснулся Алексей Владимирович от взрывоопасного гула внутри крошечной черепной коробки. Не сразу до одурманенного сознания дошло, что звук раздаётся не внутри головы, а за её пределами… Этим грубым пробуждением Вредюкин был обязан нежданному посетителю, посмевшему нарушить тревожный и краткий сон алкоголика, не сон даже, так — перерыв между рюмками. В данном случае стаканами. Но для истории это не имеет ровным счётом никакого значения.
Гордо оторвав зад от боевого поста с третьей попытки, Вредюкин с самыми злостными намерениями и самыми кипучими словами на языке нетвёрдой походкой потомственного матроса на палубе крейсера во время девятибалльного шторма направился к двери. Звонок всё не прекращал настойчиво высверливать остатки алкогольного морока из гудящей головы, неумолимо возвращая Алексея Владимировича в опостылевшую ему трезвость. Несчастный готов был растерзать стоящего на пороге гостя и хотя бы его кровью погасить иссушающий пожар, что уже вовсю разгорелся в каменном горле…
Открыв-таки треклятую дверь, Вредюкин застыл от изумления и даже протёр глаза: на пороге стоял его несостоявшийся пациент — Небылов. Тот, что просил вырезать душу. С радостной, широкой (во все тридцать два зуба) улыбкой и бутылкой отменного коньяка. Сначала Алексей хотел прогнать молодого человека, или учинить над ним немедленную, обещанную самому себе расправу, но бутылка, наполненная едва ли не по самое горлышко жидкостью с глубоким оттенком красного дерева, решила всё — Вредюкин ограничился неопределённым жестом над собственной головой, который равнозначно можно было расценивать и как приглашение войти, и как призыв убраться подобру-поздорову, и посторонился, пропуская Небылова в плохо освещённую прихожую.
— У меня не прибрано… — скромно промямлил Вредюкин, — не снимайте обувь. Проходите сразу в комнату…
— Может быть, на кухню?
— Нет-нет! Ни в коем случае! Там… — Вредюкин замялся, подбирая нужные слова.
— Живёт тигр, — с дружеской усмешкой помог ему Небылов.
— Точно! А как вы догадались?
— Никак. Отчим много пил. Когда мать возвращалась с работы, я встречал её под дверью, сжавшись в комок, и говорил: «На кухню нельзя — там живёт тигр».
Студенистая масса сотрясалась от истерических рыданий… Она кричала. Кричала долго. Постепенно превращаясь в зловонную лужу сала… Она таяла, как снеговик. Её тело распадалось под действием эпоксидных смол и никотина… Тело, никогда прежде не сталкивавшееся с подобным веществом, не знало, как на него реагировать и начало разваливаться на части, оплывать…
Сначала стекла кожа… Потекли веки, обнажая оплетённые сосудами и постоянно сокращающимися мышцами, глазные яблоки с навечно застывшим в них выражением ужаса, по капле растаяли пальцы, лавиной жира стёк живот, удушающее зловоние распространилось по округе от выделившихся испражнений…
Обнажённая рыхлость мышц недолго радовала взор новоиспечённого человека — смешавшись с ярко-алой кровью долгими, плавными волнами она опала на пол киоска и вынесла неожиданно маленький скелет существа под одинокий свет полумёртвого фонаря, за широкой спиной которого нашёл убежище Марат.
Стало тихо. В этой глубокой беспросветной тишине Марат заплакал. Заплакал от одиночества. Абсолютного одиночества. От бессилия изменить что-либо. От невозможности поступить иначе. Пошатываясь, он побрёл к троллейбусной остановке. За ним тянулся тоненький кровавый след…
Вредюкин пил. Пил уже третьи сутки. Третьи сутки после злосчастной операции. Бутылки отливали изумрудным светом, когда на них падало тусклое пламя сорокаваттной лампочки… Кухня, из которой Александр Владимирович и носа не высунул за всё это время (если не считать ежевечерних походов в магазин), больше всего напоминала нору неизвестного науке животного. Крота, например, или землеройки. В углу натужно урчал пустой холодильник. Герой храпел, пуская желтоватого цвета пузыри на обшарпанную поверхность стола, заставленного остатками недоеденного ужина… Жужжала муха… Над самым ухом разочаровавшегося в жизни доктора. Доктор не хотел просыпаться. Доктор уже вообще ничего не хотел. Даже оставшейся на дне последней бутылки водки… Привыкший за три дня запоя к относительной пустоте желудок не подавал признаков жизни. Аромат перегара был осязаемым. В квартире невозможно было находиться без средств индивидуальной защиты (например, противогаза) дольше десяти секунд. Впрочем, Вредюкин никого не ждал… Особенно теперь. После… Нет, даже в горячечном бреду, даже в самом страшном приступе «белочки» он не мог себя заставить произнести это слово вслух… Как ни крути, он оказался убийцей… И, что самое интересное, ему это понравилось… Вот поэтому и пил Вредюкин. Беспробудно. Так, чтобы из мыслительных процессов остался один: команда«взять стакан».
Проснулся Алексей Владимирович от взрывоопасного гула внутри крошечной черепной коробки. Не сразу до одурманенного сознания дошло, что звук раздаётся не внутри головы, а за её пределами… Этим грубым пробуждением Вредюкин был обязан нежданному посетителю, посмевшему нарушить тревожный и краткий сон алкоголика, не сон даже, так — перерыв между рюмками. В данном случае стаканами. Но для истории это не имеет ровным счётом никакого значения.
Гордо оторвав зад от боевого поста с третьей попытки, Вредюкин с самыми злостными намерениями и самыми кипучими словами на языке нетвёрдой походкой потомственного матроса на палубе крейсера во время девятибалльного шторма направился к двери. Звонок всё не прекращал настойчиво высверливать остатки алкогольного морока из гудящей головы, неумолимо возвращая Алексея Владимировича в опостылевшую ему трезвость. Несчастный готов был растерзать стоящего на пороге гостя и хотя бы его кровью погасить иссушающий пожар, что уже вовсю разгорелся в каменном горле…
Открыв-таки треклятую дверь, Вредюкин застыл от изумления и даже протёр глаза: на пороге стоял его несостоявшийся пациент — Небылов. Тот, что просил вырезать душу. С радостной, широкой (во все тридцать два зуба) улыбкой и бутылкой отменного коньяка. Сначала Алексей хотел прогнать молодого человека, или учинить над ним немедленную, обещанную самому себе расправу, но бутылка, наполненная едва ли не по самое горлышко жидкостью с глубоким оттенком красного дерева, решила всё — Вредюкин ограничился неопределённым жестом над собственной головой, который равнозначно можно было расценивать и как приглашение войти, и как призыв убраться подобру-поздорову, и посторонился, пропуская Небылова в плохо освещённую прихожую.
— У меня не прибрано… — скромно промямлил Вредюкин, — не снимайте обувь. Проходите сразу в комнату…
— Может быть, на кухню?
— Нет-нет! Ни в коем случае! Там… — Вредюкин замялся, подбирая нужные слова.
— Живёт тигр, — с дружеской усмешкой помог ему Небылов.
— Точно! А как вы догадались?
— Никак. Отчим много пил. Когда мать возвращалась с работы, я встречал её под дверью, сжавшись в комок, и говорил: «На кухню нельзя — там живёт тигр».
Страница 8 из 19
