Сборник кратких зарисовок, эссе, заметок, рассказов на околонаучные темы и темы, не имеющие к науке ровным счётом никакого отношения…
Добавить в моё избранное
63 мин, 26 сек 17047
Но она меня не слушалась. Никогда не слушалась. Она открывала дверь кухни и захлопывала её за собой. Потом оттуда доносился её крик. Я плакал. Я не мог с этим ничего сделать. Я был слаб. Но она всегда возвращалась из кухни. Побитая, в разодранном платье, с кровоточащей ссадиной на высокой азиатской скуле… Но возвращалась… И прижималась ко мне. И обнимала меня. Шептала: «Тигр успокоился… Тигр успокоился»… Но однажды она не вернулась.
— Печальная история, милый друг. Пройдём те же в комнату. Право слово, там гораздо удобнее разговаривать. Больше того, там очень удобно молчать…
Последним, что помнил Колосов, был странный бетон ядовито-жёлтого цвета… На жёлтом отменно смотрелись красные разводы его крови… Где он и что с ним собираются делать Илья понятия не имел. Более того, Колосов не имел ни малейшего желания прояснять данный вопрос в ближайшее время — слишком боялся. Как ни странно, никто не интересовался мнением Ильи Алексеевича — тот же весьма и весьма грубый субъект, называющий себя Раймондом, без должного уважения — рывком (это было его излюбленным движением) — поднял Колосова с бетонного пола и потащил к выходу из ангара. Дорогие кожаные ботинки, которые, между прочим, невыносимо жали (у копии был меньший размер ноги), волочились по полу, издавая странный скрипящий звук — Илью тащили, как мешок картошки: практически не отрывая от земли. И его это вполне устраивало: по крайней мере, он ещё жив.
Ланг всё это время молчал. Сосредоточенно раскуривая очередную сигару, он следовал за Раймондом с навечно застывшим на лице выражением экзистенциальной скуки, наивысшего презрения к жизни вообще и происходящему в данный момент. Он не смотрел по сторонам, не подгонял нерасторопного напарника, не пытался заговорить с профессором. Просто шёл за Раймондом и курил сигару.
Неприметная дверь, практически сливающаяся с серостью стены, распахнулась, Колосова вбросили в открывшийся прямоугольник слепящего света, и ушли, отрезав единственно возможный путь отступления Илье Алексеевичу треском захлопнувшейся двери…
— Что теперь? — задумчиво спросил Ланг, сплюнув сквозь зубы очередную порцию табака.
— Ничего. Ты свою работу выполнил, — добродушно ответил Раймонд и ободряюще улыбнулся Кристофу.
Мягкий выстрел с трудом различил даже стрелявший. Кристоф комично поднял руки к горлу, словно пытаясь остановить кровь или расстегнуть верхнюю пуговицу рубашки, чтобы стало легче дышать, тяжело упал на колени и, как в замедленной съёмке стал заваливаться на бок. Вторая пуля настигла его в падении и бетонной прохлады коснулась уже мёртвая щека… Вместо левого глаза зияла окровавленная пропасть, извергающая едкий дым… Дым поднимался и от зажатой в ещё тёплых пальцах сигары… Убийца спокойно подошёл к телу, деловито снял глушитель с «Хеклера», любовно вложил пистолет в кобуру, склонился над трупом, вынул из ещё не успевшей остыть руки тлеющую сигару, и, сладко затянувшись, вернулся к двери, за которой исчез Колосов.
Небылов долго тряс руку ничего не понимающему Вредюкину. Всё сыпал словами благодарности, называл доктора не иначе, как спасителем, грозился пойти с Вредюкиным в разведку и, если понадобится, отдать за него жизнь… После третьей рюмки коньяку Алексей Владимирович свыкся с ролью спасителя одной конкретной особи человеческого рода и уже важно, степенно кивал в такт всё не кончающейся речи гостя…
— Я так вам благодарен, Алексей Владимирович! Я так вам благодарен! Вы не представляете, как легко жить на свете без души… Мне ещё никогда так легко не было! Ваши руки… Ваши руки подарили мне спокойный сон. Впервые я не вспоминал маму…
— Постойте, но я не оперировал вас! — выпалил в проблеске трезвости Вредюкин.
— Как не оперировали? А кто же… А что же… А…
— Довольно, молодой человек, — всё больше трезвея, продолжил врач, — Благодарю вас за коньяк. Мне, право слово, очень приятно узнать, что с вами всё в полнейшем порядке, но… Я к вашему выздоровлению не имею ровным счётом никакого отношения — уже четвёртые сутки я не появляюсь в хирургии и не оперирую. В день нашего знакомства я совершил… — Вредюкин замялся, посмотрел на Небылова долгим, пронзительным взглядом, последний первым отвёл глаза, — Вас, впрочем, это никоим образом не касается. Важным является то, что вижу я вас второй раз в жизни… И, кроме того, вырезанием души я не занимаюсь. Я — хирург, а не священник!
— Спасибо… — промямлил ошарашенный Небылов, на его, в сущности, добром лице промелькнула рябь детского разочарования. Именно детского. Небылов в целом напоминал нескладного двухметрового младенца. Казалось, он вот-вот расплачется… Что и произошло… Слёзы покатились одна за другой по неестественно бледным, ноздреватым щекам лунообразного лица, закапали в недопитый коньяк, застучали по стеклу журнального столика, впитались в хлеб наспех сделанных бутербродов.
Вредюкин застыл на время с рюмкой, поднесённой ко рту, опрокинул в глотку её содержимое и бросился утешать Небылова.
— Печальная история, милый друг. Пройдём те же в комнату. Право слово, там гораздо удобнее разговаривать. Больше того, там очень удобно молчать…
Последним, что помнил Колосов, был странный бетон ядовито-жёлтого цвета… На жёлтом отменно смотрелись красные разводы его крови… Где он и что с ним собираются делать Илья понятия не имел. Более того, Колосов не имел ни малейшего желания прояснять данный вопрос в ближайшее время — слишком боялся. Как ни странно, никто не интересовался мнением Ильи Алексеевича — тот же весьма и весьма грубый субъект, называющий себя Раймондом, без должного уважения — рывком (это было его излюбленным движением) — поднял Колосова с бетонного пола и потащил к выходу из ангара. Дорогие кожаные ботинки, которые, между прочим, невыносимо жали (у копии был меньший размер ноги), волочились по полу, издавая странный скрипящий звук — Илью тащили, как мешок картошки: практически не отрывая от земли. И его это вполне устраивало: по крайней мере, он ещё жив.
Ланг всё это время молчал. Сосредоточенно раскуривая очередную сигару, он следовал за Раймондом с навечно застывшим на лице выражением экзистенциальной скуки, наивысшего презрения к жизни вообще и происходящему в данный момент. Он не смотрел по сторонам, не подгонял нерасторопного напарника, не пытался заговорить с профессором. Просто шёл за Раймондом и курил сигару.
Неприметная дверь, практически сливающаяся с серостью стены, распахнулась, Колосова вбросили в открывшийся прямоугольник слепящего света, и ушли, отрезав единственно возможный путь отступления Илье Алексеевичу треском захлопнувшейся двери…
— Что теперь? — задумчиво спросил Ланг, сплюнув сквозь зубы очередную порцию табака.
— Ничего. Ты свою работу выполнил, — добродушно ответил Раймонд и ободряюще улыбнулся Кристофу.
Мягкий выстрел с трудом различил даже стрелявший. Кристоф комично поднял руки к горлу, словно пытаясь остановить кровь или расстегнуть верхнюю пуговицу рубашки, чтобы стало легче дышать, тяжело упал на колени и, как в замедленной съёмке стал заваливаться на бок. Вторая пуля настигла его в падении и бетонной прохлады коснулась уже мёртвая щека… Вместо левого глаза зияла окровавленная пропасть, извергающая едкий дым… Дым поднимался и от зажатой в ещё тёплых пальцах сигары… Убийца спокойно подошёл к телу, деловито снял глушитель с «Хеклера», любовно вложил пистолет в кобуру, склонился над трупом, вынул из ещё не успевшей остыть руки тлеющую сигару, и, сладко затянувшись, вернулся к двери, за которой исчез Колосов.
Небылов долго тряс руку ничего не понимающему Вредюкину. Всё сыпал словами благодарности, называл доктора не иначе, как спасителем, грозился пойти с Вредюкиным в разведку и, если понадобится, отдать за него жизнь… После третьей рюмки коньяку Алексей Владимирович свыкся с ролью спасителя одной конкретной особи человеческого рода и уже важно, степенно кивал в такт всё не кончающейся речи гостя…
— Я так вам благодарен, Алексей Владимирович! Я так вам благодарен! Вы не представляете, как легко жить на свете без души… Мне ещё никогда так легко не было! Ваши руки… Ваши руки подарили мне спокойный сон. Впервые я не вспоминал маму…
— Постойте, но я не оперировал вас! — выпалил в проблеске трезвости Вредюкин.
— Как не оперировали? А кто же… А что же… А…
— Довольно, молодой человек, — всё больше трезвея, продолжил врач, — Благодарю вас за коньяк. Мне, право слово, очень приятно узнать, что с вами всё в полнейшем порядке, но… Я к вашему выздоровлению не имею ровным счётом никакого отношения — уже четвёртые сутки я не появляюсь в хирургии и не оперирую. В день нашего знакомства я совершил… — Вредюкин замялся, посмотрел на Небылова долгим, пронзительным взглядом, последний первым отвёл глаза, — Вас, впрочем, это никоим образом не касается. Важным является то, что вижу я вас второй раз в жизни… И, кроме того, вырезанием души я не занимаюсь. Я — хирург, а не священник!
— Спасибо… — промямлил ошарашенный Небылов, на его, в сущности, добром лице промелькнула рябь детского разочарования. Именно детского. Небылов в целом напоминал нескладного двухметрового младенца. Казалось, он вот-вот расплачется… Что и произошло… Слёзы покатились одна за другой по неестественно бледным, ноздреватым щекам лунообразного лица, закапали в недопитый коньяк, застучали по стеклу журнального столика, впитались в хлеб наспех сделанных бутербродов.
Вредюкин застыл на время с рюмкой, поднесённой ко рту, опрокинул в глотку её содержимое и бросился утешать Небылова.
Страница 9 из 19
