По вечерам он выползал из своей хибары и шел пешком в город. Идти нужно было через лес, километров пять. Но я думаю, он не боялся леса…
Добавить в моё избранное
68 мин, 4 сек 6517
Несправедливости в нашем мире больше нет, и тебя этому учили еще в детском садике, но, самособой, напрасно. Таких как ты учить незачем. Да, если бы не Судная ночь, нечестивцы еще могли бы протянуть некоторое время. Но толку-то от них? Они сильно слабеют и еле справляются со своими обязанностями. Что их, кормить потом за наш с тобой счет? Поэтому справедливо провести Возмездие, что есть прямая обязанность каждого, особенно же — Судии. Кроме того, Высшая Справедливость объявила о священности Судной ночи — а значит, судная ночь священна, и обсуждению это категорически не подлежит, нигде и ни с кем, а уж тем более с тобой, который сейчас получит все, что заслужил, получит Возмездие.
— Но я не нечестивец!
— Ты теперь нечестивец. Взамен убитого. Такие истории уже бывали, так что Великими все предусмотрено. Новый нечестивец должен быть казнен, как только представится возможность, — Байзер поднял указательный палец вверх, — Велика мудрость мира!
Глаза мои против воли наполнились слезами.
— Старый болван! Мудрость мира?! Это твой идиотизм, из-за которого погиб нечестивец и погибну я. Будь ты проклят!
— Ну вот, наконец-то ты проговорился, ты обыкновенный предатель, которому место было бы в морально-исправительном лагере. Мой идиотизм убил нечествца, а не ты? Идиотизм, надо же, такое еще кого-то идиотом называет. А ведь что-то из себя изображал всю свою непутевую жизнь. — почти ласково сказал Байзер, — Уходи из нашего мира, зло! — голос его торжественно зазвенел, последние слова он почти выкрикивал: — Уходи из нашего мира навсегда!
Ни с того, ни с сего, я глупо захихикал. Как я мог считать этого старого дятла почти святым? Я — зло, которое должно исчезнуть из мира?! Бред!
Байзер замолчал и ошалело посмотрел на меня.
— Уро-о-о-о-д… — с нескрываем презрением прошипел он, — даже в свою судную ночь урод уродом! Посмотри-ка на это!
Он выхватил откуда-то сзади огромный нож и поднял его над головой.
— Видишь, это Судный Меч, которым я казню тебя, нечестивец, тебя, жалкого убийцу и слабака.
Нож был огромный и действительно чем-то напоминал меч. Видимо это и был судный меч, и при взгляде на него я понял, что хочу жить, хочу жить неистово, даже так как жил. И я заплакал, и пополз прочь. Я плакал, а сзади подъезжал Байзер, и вот, наконец, манипулятор байзеровой машины вонзился в мое тело, поднял меня в воздух и поднес меня, кричащего от боли, прямо навстречу мчащемуся на меня блестящему лезвию.
Но и тогда все не кончилось.
Меня понесло куда-то вниз по узкому черно-серебристому тоннелю, и я все вспомнил. Я вспомнил свою прежнюю жизнь. Нечестивец был моим братом в прошлой жизни. Он не соврал. Не просто так мы родились в один день и в родственных семьях. Это был знак.
В прошлой жизни я любил его, хотя он и в прошлой жизни был нечестивцем. Когда пришло время оставить его, я пошел против семьи, пошел против всех, даже против Великих, и отказался его оплевывать, отказался переселяться от него в другой город. Мы с ним так и жили вместе, и я пытался защитить его, как мог. Я был знаменитым художником, известным на весь мир. А у государства в те времена еще были враги, и просто отправить меня в лагерь, объявив трусом и предателем не могли, предпочли замять историю, чтобы не давать очередной повод врагам обвинять нас в бессмысленной жестокости. Нас с нечестивцем спасла политика, а вовсе не мой талант, как я думал тогда.
Но Великое Равновесие не простило мне мудрствований, не простило мне непослушания. По его просьбе Великая Справедливость придумала мне мою последнюю жизнь, в которой я должен был изобличить себя, и в конце концов убить своего брата, из-за которого я совершил такое неимоверное преступление. Теперь я понимал, почему мне все время казалось, что я страдаю больше чем другие. Я и в самом деле страдал острее. Великая Справедливость позаботилась о том, чтобы я сострадал брату, раз уж мне так хотелось. Нельзя сомневаться в Великих.
Ад ждал меня. Пока я летел вниз, я уже узнал свою судьбу. Меня будут долго пытать, а потом я рожусь нечестивцем и буду отрабатывать свои грехи, чтобы иметь право быть милостиво уничтоженным, если, конечно, по итогам новой жизни мне не придумают что-нибудь совсем особенное. Задумка у Великой Справедливости уже есть, но решение Великим Равновесием еще не принято.
— Но я не нечестивец!
— Ты теперь нечестивец. Взамен убитого. Такие истории уже бывали, так что Великими все предусмотрено. Новый нечестивец должен быть казнен, как только представится возможность, — Байзер поднял указательный палец вверх, — Велика мудрость мира!
Глаза мои против воли наполнились слезами.
— Старый болван! Мудрость мира?! Это твой идиотизм, из-за которого погиб нечестивец и погибну я. Будь ты проклят!
— Ну вот, наконец-то ты проговорился, ты обыкновенный предатель, которому место было бы в морально-исправительном лагере. Мой идиотизм убил нечествца, а не ты? Идиотизм, надо же, такое еще кого-то идиотом называет. А ведь что-то из себя изображал всю свою непутевую жизнь. — почти ласково сказал Байзер, — Уходи из нашего мира, зло! — голос его торжественно зазвенел, последние слова он почти выкрикивал: — Уходи из нашего мира навсегда!
Ни с того, ни с сего, я глупо захихикал. Как я мог считать этого старого дятла почти святым? Я — зло, которое должно исчезнуть из мира?! Бред!
Байзер замолчал и ошалело посмотрел на меня.
— Уро-о-о-о-д… — с нескрываем презрением прошипел он, — даже в свою судную ночь урод уродом! Посмотри-ка на это!
Он выхватил откуда-то сзади огромный нож и поднял его над головой.
— Видишь, это Судный Меч, которым я казню тебя, нечестивец, тебя, жалкого убийцу и слабака.
Нож был огромный и действительно чем-то напоминал меч. Видимо это и был судный меч, и при взгляде на него я понял, что хочу жить, хочу жить неистово, даже так как жил. И я заплакал, и пополз прочь. Я плакал, а сзади подъезжал Байзер, и вот, наконец, манипулятор байзеровой машины вонзился в мое тело, поднял меня в воздух и поднес меня, кричащего от боли, прямо навстречу мчащемуся на меня блестящему лезвию.
Но и тогда все не кончилось.
Меня понесло куда-то вниз по узкому черно-серебристому тоннелю, и я все вспомнил. Я вспомнил свою прежнюю жизнь. Нечестивец был моим братом в прошлой жизни. Он не соврал. Не просто так мы родились в один день и в родственных семьях. Это был знак.
В прошлой жизни я любил его, хотя он и в прошлой жизни был нечестивцем. Когда пришло время оставить его, я пошел против семьи, пошел против всех, даже против Великих, и отказался его оплевывать, отказался переселяться от него в другой город. Мы с ним так и жили вместе, и я пытался защитить его, как мог. Я был знаменитым художником, известным на весь мир. А у государства в те времена еще были враги, и просто отправить меня в лагерь, объявив трусом и предателем не могли, предпочли замять историю, чтобы не давать очередной повод врагам обвинять нас в бессмысленной жестокости. Нас с нечестивцем спасла политика, а вовсе не мой талант, как я думал тогда.
Но Великое Равновесие не простило мне мудрствований, не простило мне непослушания. По его просьбе Великая Справедливость придумала мне мою последнюю жизнь, в которой я должен был изобличить себя, и в конце концов убить своего брата, из-за которого я совершил такое неимоверное преступление. Теперь я понимал, почему мне все время казалось, что я страдаю больше чем другие. Я и в самом деле страдал острее. Великая Справедливость позаботилась о том, чтобы я сострадал брату, раз уж мне так хотелось. Нельзя сомневаться в Великих.
Ад ждал меня. Пока я летел вниз, я уже узнал свою судьбу. Меня будут долго пытать, а потом я рожусь нечестивцем и буду отрабатывать свои грехи, чтобы иметь право быть милостиво уничтоженным, если, конечно, по итогам новой жизни мне не придумают что-нибудь совсем особенное. Задумка у Великой Справедливости уже есть, но решение Великим Равновесием еще не принято.
Страница 18 из 18
