Сострадание

Нет, ты не в мать, а в эту свою позорную тетку. Хоть о покойниках по древней традиции плохо не говорят, но эта твоя тетка…

— Разве она умерла? — поразился я.

— Эка… — протянул Байзер, — а ты и не знал? Скрывали, выходит. Ну вот и доскрывались, вон кого вырастили. Всё по своему норовят, не так как велено. Шуты!

— Так ведь она сама, она же писать не захотела, сама не захотела. Сообщила, что восемь лет писать не будет, а потом уже не стала. Мы и не знали, что она умерла.

— Не знали? Придурок. Все знают, что восемь лет без писем — значит окончательное спасение. Высшая мера. Она же любила своего сына-уродца. Любила нечестивца, вот как. Несчастная, конечно, женщина, но тварь. Как можно идти против Великой Cправедливости и Великого Равновесия? Ее предупредили первый раз, скидку сделали как матери — думаешь, у нас совсем понимания нет? — но она все равно за свое. Пришлось ее ликвидировать.

— А откуда узнали?

— Вопросец у тебя. Сразу видно, что ум извратный. Какая разница при таком преступлении, откуда узнали? Муж донес, посмотрел, что жена неправильно себя ведет, и донес. Теперь вот ее нет, а он — живет. Всего десять лет морально оздоровительного лагеря дали, а могли и окончательно спасти. Молодец!

— Так значит и Аепрерну… — прошептал я.

— Да, а ты как думал? — жестко ответил Байзер, — так и только так! Садовние должен полоть сорняки, если хочет, чтобы его сад цвел. А у нас — цветущий сад. Но такие, как ты только недостатки видят. Так?

Я отрицательно покрутил головой.

— Да, так, чего головой-то махать. Я таких как ты насквозь вижу.

Он немного помолчал, сокрушенно мотнул головой и усталым голосом продолжил:

— Ну а ты перещеголял всю родню. Ты меня, судию, лишил судной ночи! Это было мое право, слышишь мое право — казнить эту мерзость за все его грехи! Это величайшее доверие, это больше чем счастье, это приобщенность, это сам смысл бытия! И ты… ты… изгадил все! А этот жалкий мерзавец? Ты ведь лишил его милости на том свете!

— Милости? Милостивого уничтожения… — усмехнулся я.

— Ах ты падаль циничная, он еще усмехается! Я бы сделал так, чтобы его милостиво уничтожили! А теперь… А теперь я и не знаю, что с ним будет. Может даже он еще раз родится вот такой тварью. А может его уничтожат немилостиво. Я ведь пока не во все тайны посвящен, поэтому не вмешиваюсь без разрешения ни во что. Все имеет свой смысл, и нечего умничать! Доумничался? Зачем ты его убил? Ты что, судией себя возомнил? А ведь он еще и казенное имущество!

— Нет… — прошептал я.

— Что? — скривился Байзер.

— Нет, не возомнил я себя никем. Просто я не мог терпеть страдания, — все так же тихо ответил я.

— Тьфу на тебя! Даже ответить за себя не хочет, — злобно вскрикнул Байзер и ударил кулаком по бортику машины, — Но все равно ты ответишь, и передо мной, и перед Великими. Редко, но такие выродки как ты являются миру, чтобы гадить ему, ибо мир слишком прекрасен, чтобы вы терпели это. Вы со своим мерзотным состраданием творите преступление на преступлении, ибо вы лишены другого творчества, вы плохое превращаете в худшее, вы даете высшему деградировать до низшего. Вы со своим состраданием и есть величайшее зло мира! Вы и есть зло!

— Со-страданием?! О чем вы? — поразился я, — Со-страдание с кем?

— Не с кем, а кому! Ну конечно, знать тебе не откуда. Великое Равновесие и Великая Справедливость повелели вычистить это мерзкое словечко из употребления. Но само зло истребить не так легко, как слово, хотя и верно сказано — убил слово, наполовину убил дело, поэтому мы и остерегаемся говорить о нечестивцах, о трусах, о предателях, поэтому мы не терпим хлюпиков и нытиков! Нет у них дел, одни слова, одно нытье! А Ты ведь именно такой. И вон что натворил…

Байзер продолжал обвинять меня, но я уже не слушал. Со-страдание кому. Вот оно что. Вот она причина — со-страдание кому. Если бы я знал, что это не страдание, а сострадание? Со-страдание нечестивцу? Что бы изменилось? Наверное я бы убил себя, а не его, если бы понял, что мне плохо от того, что страдает нечестивец. О Великое Равновесие, о Великая Справедливость, как же так! Как же так… Почему? Кто же придумал это злое со-страдание? Зачем?

— Так ты думаешь, что ты и правду лишил меня судной ночи? Что тебе удалось нагадить великим? — Байзер перешел на драматичный полушёпот, и я очнулся от своего горького познания, — Нет! Лишивший судной ночи сам становится объектом суда!

— Ты убьешь меня? Вместо нечестивца? Так ведь говорили, что действие яда так рассчитано, что нечестивцы умирают за два дня до первого юбилея! Значит и здесь обман… И это и есть Судная ночь?!

— Какой обман, это только для тебя обман, дурья твоя башка! Что, они не умирают за два дня до юбилея?

— Умирают… наверное… то есть вы их убиваете!

— Они сами себя убивают еще в прошлой жизни.