Сострадание

Мне ведь всего два года осталось! Всего два года, пусть таких как мои годы, но ведь и у меня бывают счастливые минутки! Пилфор, мне ведь так хорошо было, когда я тут, в лесу, и никто меня не видит… Никто не видит меня и я никому не мешаю…

Я медленно наползал на него. У нас ведь нет этих омерзительных конечностей, которые они называют ногами, мы рождаемся без атавизмов в нижней части тела, и это значит, что Великая Справедливость и Великое Равновесие любят нас и отличают от животных. Но за пределами машин нам не так легко, презренный нижний мир не для нас: мы неловки в нем, мы рождены иного. Конечно, мы тренируемся в ползании, мы занимается этим в школах в качестве зарядки. Но, увы, тут я не лучше других: став взрослыми, мы редко тренируемся и теряем приобретенные драгоценные навыки, даже те, от которых зависит жизнь в критической ситуации.

Вот и сейчас несколько метров до нечестивца давались мне с трудом, да еще побаливал бок, который я ушиб при падении. Может даже ребро сломал.

Наконец я подполз к рыдающему нечестивцу и схватил его за ногу. Он попытался отдернуть ее, но жалобно заверещал и перевалился на бок. Он тянулся куда-то в сторону от меня, пытался оттолкнуться от земли рукой и молил: «Ну пожалуйста, ну пожалуйста!» Рывком я навалился на него, подтянулся и занес нож. Он оглянулся через плечо и завизжал:«Пилфор, ты же брат мой, Пилфор, ты же мой брат!»

Я… Тьма охватила мой рассудок, я ударил визжащий комок плоти ножом, еще и еще раз. И еще раз. И еще…

Медленно я отполз в сторону. Нечестивец лежал, уткнувшись лицом в землю. Все было кончено. Одежда в крови. Я даже и не подумал переодеться. Забыл. Тело в ссадинах и ушибах, еще одна улика. Улика на улике. Одни улики. Но дело сделано.

Свет от машины из светло-серого медленно превратился в желтый. Трава и кусты рядом с машиной позеленели. Покраснели пятна крови на одежде. Я поднял ладони: там, где не было крови нечестивца, кожа снова была розовой.

Вот все и кончилось, понял я.

Нож… Где нож? Наверное… Я посмотрел на нечестивца, и меня передернуло. Великое Равновесие… я сделал это?!

Я?!

Скорей в машину и прочь отсюда! И прочь отсюда.

Но машину еще нужно поднять! И завести!

Великая Справедливость, как же я неудачно упал! Боковой домкрат, который служит специально для таких целей, заклинило крепчайшим суком. Нужно достать инструменты из коробки, кажется, там была мини-пила. Я пополз вокруг поверженной машины на противоположную сторону, туда, где можно было добраться до бардачка. С трудом дотянулся до дверки. О Великая Справедливость! Передняя панель деформировало, и дверцу заклинило! Неужели мне пропадать?!

На дороге послышался характерный топот. Шагающая машина! Это за мной, ну за кем бы еще помчались ночью в лес? Великое Равновесие… Фары!

Я дотянулся до выключателя и свет потух. Топот на мгновение прекратился.

Всё… Значит он уже заметил свет. Нужно где-то спрятаться.

Скорей, скорей, скорей… Я отчаянно полз прочь от дороги, а шум за спиной усиливался. Затрещали ветки, значит преследователь сошел с дороги и двинулся в лес. Скорей, скорей, скорей… Шум опять прекратился. Нашел нечестивца… И машину мою нашел.

Как же я устал…

Я заполз в ложбинку. Где-то трещали кусты. Кто-то громко звал меня по имени. А лежал и ни о чем не думал. Не было ни страха, ни раскаяния. Не было даже тревоги. Вот так бы лежать и лежать до самой смерти…

— Вот ты где.

Вокруг меня появился яркий круг света.

— Вылезай, Пилфор.

Медленно я выполз из ложбинки. Яркий свет слепил глаза и я посмотрел из-под ладошки, как еще совсем недавно на дороге смотрел на меня нечестиве. Байзер, кому бы еще быть.

— Хорош, что тут сказать…

Наверное, я был весь в лесной грязи. Да и в крови. Одежда разорвана. Ну да чего уж теперь. Теперь все равно. Видимо, так и выглядят в морально-оздоровительном лагере.

— Да уж… Не успел я! Фуркат, дурачок, виноват, говорил я ему, сразу ко мне! А он тебя проследить для уверенности вздумал. А кто велел?! Э-э-э-х, кругом одни недотепы…

Байзер сжал кулаки.

— Всегда я чувствовал, что ты — маленький негодяй, всегда!

Слова из Пилфора вырывались тяжко, с придыханием. Голос лязгал, будто что-то внутри резонировало, и струя воздуха на выходе из горла долго не могла протиснуться наружу и наконец вырывалась со злобным всхлипом.

— Вся семейка ваша была на редкость убогой. Папаша твой — бесхарактерная амеба. Всю жизнь под каблуком проползал. А потом еще и женился на матери этой негодяйки, позора не побоялся. Ты — в него. Во вссй семейке одна мать твоя была хоть немного стоящим человеком. Но и на ней такой позор висел — эта ее сестрица, которая родила вот это чудо в перьях, тобой убитое.

Байзер покрутил головой.

— Это же надо — в одной семье и две такие разные женщины.