Хут

— За что же так? Или хотел уйти?

— Микулич сам виноват. Носил я ему и мешки, и жбаны с грошами. А от его глупой бабы только и требовалось кормить меня. Один раз в неделю вечером в субботу пожарить для меня три куриных яйца, поднять на горище и позвать: «Хут, хут, иди сюда, дам яеченьку-обораченьку!». Вот и всё.

— Так неужто же она не пожарила? Раньше ведь жарила?

— Пожарила и поставила. Даже позвала, как положено. Только я в это время ещё летел со снопом. А сын её бестолковый проследил за матерью и сожрал мою еду. Вот я за это им всё и спалил — и хлев, и хату, и баню.

— А ты знал, что это сын?

— Не знал, конечно. Я же хут — мне положено только про мешки с зерном да гроши знать! — самодовольно сказал дед.

— Так зачем же ты всё спалил — не виновата ведь баба Микулича?

— Нечего надо мной шутки такие шутить. За дело я их спалил — за детьми лучше смотреть надо! — сердито возразил хут. — Если бы она меня не позвала, так ещё куда ни шло, а так я на зов полетел, а тут на тебе — сожрал паршивец мою яеченьку. Вот я и решил, что глупая баба совсем обнаглела и смеяться надо мной удумала!

— Так ведь сгорели они все за такую малость. Не жалко?

— Я хут — мне не жалко. Я только всё спалил, а сгорели они сами — могли и выбраться. Микулич надрался водки в корчме, вот и задохнулся пьяный, а баба с детьми сама запор отодвинуть не смогла.

— Господи — люди ведь живые. За такую малость-то… Так ты и нас спалишь?

— Не спалю, если кормить вовремя да правильно будешь. Теперь я у вас жить буду. Яеченьку будешь давать каждый вечер в субботу и отдельно — за каждый мешок и жбан с грошами. Заживёте так, что никому и не снилось. Если хочешь чего спросить — спрашивай. Я хоть и не всё, а многое знаю, чего вам, людям, неведомо. Я хут, а с хутом всегда советоваться можно — как да что. Ну, чего спросить хочешь — что тебя тревожит? Про дочку свою, Катьку, наверное?

— Про неё, — выдохнула Ганна. Повадился к ней нездешний хлопец…

— Не хлопец это совсем, да пока это и неважно. Слушай меня внимательно — сегодня же отпусти свою Катьку к этому хлопцу.

— Да как же это — я её и на двор не пускаю почти!

— Ты сначала дослушай, а потом причитай! — вновь рассердился хут, и Ганне показалось, будто его лицо и руки стали ещё краснее. — Прежде, чем она к нему пойдёт, заплети ей в волосы буркун и тою. Только и ту, и другую траву обязательно. И пусть идёт к хлопцу. Всё будет хорошо.

— У меня то и трав этих нет. Буркун ещё может и остался после Марии, а тои точно нет. Может к Марии сбегать?

— Нет тои и у Марии. На, держи, — хут протянул Ганне два неизвестно как оказавшихся у него в руках пучка сушеной травы. — Когда будешь вплетать в волосы, скажи, только очень тихо «Буркун и тоя, как брат с сестрою!». Да Катьке своей накажи, чтобы не сняла траву раньше времени. А лучше — незаметно ей вплети. Если всё сделаете правильно, Катька вернётся и сама тебе всё расскажет. Тогда и поймёшь, что это был за хлопец. А обо мне лишнего не болтай никому, слышишь?! — предупредил хут и на прощание заметил: — Проговоришься — всё спалю!

— Да я никому! — испуганно шарахнулась Ганна.

Как не была поражена Блиниха неожиданной встречей с хутом, но всё же сразу занялась дочерью. Под предлогом того, что она хочет заплести ей косы, аккуратно вплела по две веточки буркуна и тои, да так ловко, что Катька ничего не заметила.

— Буркун и тоя, как брат с сестрою, — едва слышно прошептала Ганна.

— Что? — насторожилась дочь.

— Ничего — это я так, сама с собой разговариваю, — успокоила её мать.

Катька была немало удивлена тому, что мать не только не запрещала ей идти на улицу, но даже настоятельно посоветовала это сделать:

— Сходи, подыши воздухом — итак уже исхудала совсем.

— Отпускаешь? — недоверчиво переспросила Катька.

— Иди уж, прогуляйся, — вздохнула Ганна.

Катька решила, что мать хочет её выследить, поэтому вначале сделала круг по Ректе и лишь затем пошла в сторону берёзовой рощи. Она всегда чувствовала, когда её хлопец появлялся в Ректе. Он как будто звал её.

Так было и на этот раз — Катька сразу же узнала ржание его жеребца. Хлопец выехал из-за деревьев, соскочил с коня и, привязав его к кустам, шагнул к Катьке:

— Здравствуй.

— Здравствуй, Иван! — обрадовалась Катька.

Она знала только его имя, да то, что он откуда то из-под Пропойска, где держит свою кузницу.

Хлопец обнял Катьку, но тут же его лицо исказила гримаса боли:

— Что это у тебя в волосах, под платком?!

— Где? — удивилась Катька.

— Да вот же, — хлопец достал у Катьки из кос пучки буркуна и тои. — Буркун и тоя, как брат с сестрою, — растерянно пробормотал Иван.