Хут

Так ведь и у меня была. Но разве с того такие гроши заработаешь? — засомневался Старжевский. — Я, помнится, только пару золотых дал, да кабанчика в придачу. Хлопы да мещане и столько не дадут. Да и купцы не разгонятся.

— По-разному бывает, — заверила Ганна, наконец сообразившая, куда клонит её муж. А купцы так и вовсе одаривают. Один целый жбан серебра дал, да мы боялись кому сказать, чтобы не украли.

— Так ты хочешь сказать, что я тебе, за то, что ты бабой была, мало дал? — прищурился Старжевский.

— Как же можно так и думать-то? Вы наш отец родной. Мы и так ваши. Купцы то, да и мещане — чужие нам люди. И мы им чужие, вот и дают, кто чего. А для вас мы и так всё должны делать. Да и где это было видано, чтобы пан своим же холопам целого кабана, да ещё и грошей дал?! Мы и так благодарны! — продолжала уверять Ганна.

— Хитрая ты баба! — строго сказал Старжевский и, глядя сверху вниз на всё ещё стоявших на коленях Василя и Ганну, спросил: — Так говоришь, много где и у кого бабой была? От того и гроши?

— От того! Ей Богу от того! Ну и родило у нас на поле всё, с Божьей помощью, хорошо. Василь немало жита и овса продал. Да и в долг бобылям давали. Известное дело — не без выгоды.

Это была неправда — Блины вообще не любили ничем делиться с более бедными односельчанами, чтобы не рисковать, а если что и давали, то без процентов, но теперь нужно было врать, чтобы как-то пояснить происхождение денег.

Услыхав про «выгоду», Сатржевский презрительно ухмыльнулся и заметил:

— Я всегда говорил — дай вам волю, так хлоп с хлопа ещё больше сдерёт, чем взял бы самый жадный пан!

— Ваша правда! — охотно подтвердил Василь, подумав, что такого жестокого и беспощадного человека, каким был Старжевский при взыскании долгов, ещё нужно было поискать.

— А бабой везде была, — продолжала пояснять Ганна. И в Ректе, и в Малой Зимнице, и в Большой Зимнице, и в Журавичах, и в Довске, и в Кульшичах, и в Ржавке. И в самом Пропойске меня все знают. И у панов, и у купцов была. Разве что у самого чёрта только не была!

При последних словах Старжевский, которому стала надоедать похвальба холопки, сердито нахмурился.

— Ой — да что это я чёрта зря вспоминаю?! Да пусть у меня язык отсохнет или глаз за это вылезет, что я в доме у ясновельможного пана такие слова говорю! — Ганна демонстративно зажала рукой рот, всем своим видом показывая, что она сожалеет о допущенной оплошности.

«И чего это я раскудахталась, как квочка! Ещё, чего доброго, осерчает Старжевский, да в шею нас!», — испугалась Ганна.

Недовольный Василь незаметно ткнул жену в бок.

Старжевский внимательно посмотрел Ганне в глаза:

— Левый глаз или правый?

Ганна вопросительно посмотрела на пана, не понимая смысла вопроса.

— Я говорю — левый глаз или правый пусть вылезет у тебя? — недобро усмехнулся Старжевский.

— Как пан скажет, — растерянно пробормотала Ганна.

Ни слова не говоря, Старжевский пошёл к дверям, ведущим из передней в его покои, остановился у самого порога и, оглянувшись на стоящих на коленях Василя и Ганну, твёрдо подытожил:

— Если за месяц соберёшь все деньги — получишь вольную. Соберёшь завтра — приноси завтра.

Открыв двери, Старжевский, больше не глядя на гостей, скрылся в своих покоях.

Вечером, обнаружив в углу очередной мешок с ячменём, Ганна приготовила из купленных накануне яиц для хута яичницу и приготовилась нести наверх.

— Ничего — скоро своих курей заведём! Выкупимся и заживём, как люди! — заметил Василь, который знал о хуте по рассказам жены, но сам его ещё ни разу не видел.

— Хут, хут, иди сюда, дам яеченьку-обораченьку! — позвала хута условленной фразой Ганна и собралась уже спускаться вниз, но тут же её окликнул хорошо знакомый голос.

— Постой, — казалось, что хут появился на груде мешков просто так, из воздуха. — Завтра тебя позовут бабой. Дитя родится. Всё сделай, как знаешь, только не бери золота, если предложат — бери одно серебро. И ещё — заметишь что странное, не подавай виду. И ничего не трогай, тогда всё будет хорошо.

— А кто позовёт? Куда? Чего не трогать?

Хут ничего не ответил и лишь широко раскрыл рот, в который тут же перекочевала по воздуху яичница.

— Так кто позовёт? Я ничего не поняла, — развела руками Ганна.

— Не трогай того, чего тебе не нужно и не суй нос, куда не просят. Да и в гостях меру знай — погостишь и домой. Хотя… Делай, как знаешь. Вас, баб, учить — только зря время тратить! — хут проглотил яичницу, вытер рукой рот и, довольно крякнув, неожиданно исчез, словно растворился в воздухе.

Наутро, едва успело взойти солнце, приехал на тарантасе эконом Старжевского и тут же потребовал, чтобы Ганна собиралась и ехала с ним в имение к пану.

— Зачем же такая спешка — мы только вчера у него были?