Гале нездоровилось ещё с понедельника. Бросало то в жар, то в холод. Всё время снились кошмары…
Добавить в моё избранное
67 мин, 38 сек 11218
— удивился Василь, испугавшись, что Старжевский передумал или же решил изменить условия выкупа.
— То не вашего, холопьего ума дело! — поначалу возразил эконом, но потом, вспомнив, что у Блинов водятся деньги и не сегодня-завтра Старжевский отпустит их за выкуп на волю, смягчился: — Чего всполошились — какой-то пан из-под самого Могилёва к Старжевскому приехал. Дескать, говорит, хочу к себе забрать на пару недель Ганну Блиниху — моей жене рожать скоро, а лучшей бабы не найти, — и, взглянув на удивлённую Блиниху, добавил. — Ну, чего глазами хлопаешь — быстрее собирайся! Пан богатый — не обидит! Так и сказал Старжевскому.
Наскоро собравшись, Ганна поцеловала детей, отвела в сторону Василя и напомнила про яичницу и хута, перекрестилась и уже из тарантаса с довольным видом крикнула вышедшему её провожать Василю:
— Я же говорила — у кого я только не была бабой?! У самого только чёрта не была! Под самым Могилёвом про меня слыхали — вон откуда паны за мной едут!
— Опять ты чёрта поминаешь! Мало тебе вчерашнего — не моли языком почём зря, глупая баба! — в сердцах крикнул ей Василь.
Но Ганна толком ничего не расслышала — эконом хлестнул пару лошадей, и тарантас покатил в имение.
Пан Перчшинский, как его представил Старжевский, и в самом деле оказался очень богатым. В Могилёв ехали в самом настоящем, украшенном золотом, просторном экипаже, который везла шестёрка породистых вороных лошадей, запряжённых в серебряную сбрую. На козлах сидел самый настоящий кучер в ливрее, а по бокам экипажа скакали по три вооружённых ружьями гайдука с каждой стороны дороги. В самом экипаже, который напоминал Ганне скорее комнату, сидел Перчшинский, его старший сын и, напротив панов, у передней стенки спиной к кучеру — сама Ганна.
Стояла самая распутица и хоть зима была и малоснежной, но дорога была разбита и покрыта лужами из грязи и снежной крошки. Тем не мене экипаж, к удивлению Ганны, ни разу не застрял по-настоящему. Едва только кони начинали вязнуть, кучер залихватски свистел, рассекал воздух длинной пугой, и экипаж рывком выскакивал из трясины и двигался дальше.
— Добрые у вас кони, и кучер добрый! — восхищённо заметила Ганна, которая не смогла сдержать эмоций после того, как карета преодолела особенно большую лужу.
Перчшинский лишь едва заметно улыбнулся, не удостоив Блиниху ответом, а молодой панич самодовольно кивнул:
— У нас всё такое — и дом, и экипаж, и кони!
— Я и говорю. Я таких отродясь не видывала! — рассыпалась в похвалах Ганна.
Впрочем, она и в самом деле была поражена роскошью экипажа — ей непременно казалось, что в таких каретах ездят только цари, короли и самые богатые шляхтичи. А раз так, то Перчшинский был птицей самого высокого полёта и Ганне светило немалое вознаграждение, если роды пройдут удачно. Конечно, всё могло быть и не таким радужным — чуть-что, Ганне было бы несдобровать, но пока она гнала от себя мысли о возможных неудачных родах. Тем более, что успела выяснить у молодого панича, которому едва исполнилось восемнадцать, что для панны роды должны были быть уже пятыми, а четверо предыдущих были удачными. Всегда самыми опасными бывали первые роды, а тут Ганна, уверенная в своём опыте, рассчитывала на благополучный исход.
Молодой панич в отличие от своего сурового и молчаливого отца явно тяготился однообразием долгой дороги и успел рассказать Ганне и о себе самом, и о родовом поместье Перчшинских под Могилёвом.
— Наш род Перчшинских — один из самых древних шляхетских родов. Мы самому Сигизмунду Ягайле приходились родственниками. Во мне течёт королевская кровь! — пояснял Ганне заносчивый панич. — Гордись, хлопка, что ты к такому шляхетству едешь. На таких, как наш род, вся Речь Посполитая стояла!
«И вправду люди говорят, что нет на свете никого заносчивей и гонорливее ляхов, особенно шляхетского рода. Отец то его молчит — наверное, не считает нужным со мной разговаривать», — думала Ганна, слушая похвальбу юного шляхтича.
Не доезжая до Могилёва, свернули в сторону. Где-то через час путники, наконец, въехали в имение, поразившее Ганну ещё больше, чем экипаж. Огромный, белокаменный трёхэтажный особняк казалось, совершенно подавлял собой все окружающие постройки и в самом деле мог соперничать с самыми лучшими поместьями. Тут же появилось множество дворни. Замелькали факела. Одни распрягали лошадей, другие таскали вещи приехавших господ. Один из дворовых, выделявшийся среди других густой, чёрной бородой, повёл Ганну в специально отведённый для неё деревянный флигель.
Не успела она ещё как следует отдохнуть, как за ней пришёл всё тот же чернобородый крестьянин и повёл её в особняк.
— Богатый твой пан. Я таких домов-дворцов ещё и не видывала! — заметила Ганна, пытаясь разговорить своего проводника.
Но тот хранил угрюмое молчание. Отблески факела, который он держал в правой руке для освещения пути, придавали лицу крестьянина странное, красноватое и недоброе выражение.
— То не вашего, холопьего ума дело! — поначалу возразил эконом, но потом, вспомнив, что у Блинов водятся деньги и не сегодня-завтра Старжевский отпустит их за выкуп на волю, смягчился: — Чего всполошились — какой-то пан из-под самого Могилёва к Старжевскому приехал. Дескать, говорит, хочу к себе забрать на пару недель Ганну Блиниху — моей жене рожать скоро, а лучшей бабы не найти, — и, взглянув на удивлённую Блиниху, добавил. — Ну, чего глазами хлопаешь — быстрее собирайся! Пан богатый — не обидит! Так и сказал Старжевскому.
Наскоро собравшись, Ганна поцеловала детей, отвела в сторону Василя и напомнила про яичницу и хута, перекрестилась и уже из тарантаса с довольным видом крикнула вышедшему её провожать Василю:
— Я же говорила — у кого я только не была бабой?! У самого только чёрта не была! Под самым Могилёвом про меня слыхали — вон откуда паны за мной едут!
— Опять ты чёрта поминаешь! Мало тебе вчерашнего — не моли языком почём зря, глупая баба! — в сердцах крикнул ей Василь.
Но Ганна толком ничего не расслышала — эконом хлестнул пару лошадей, и тарантас покатил в имение.
Пан Перчшинский, как его представил Старжевский, и в самом деле оказался очень богатым. В Могилёв ехали в самом настоящем, украшенном золотом, просторном экипаже, который везла шестёрка породистых вороных лошадей, запряжённых в серебряную сбрую. На козлах сидел самый настоящий кучер в ливрее, а по бокам экипажа скакали по три вооружённых ружьями гайдука с каждой стороны дороги. В самом экипаже, который напоминал Ганне скорее комнату, сидел Перчшинский, его старший сын и, напротив панов, у передней стенки спиной к кучеру — сама Ганна.
Стояла самая распутица и хоть зима была и малоснежной, но дорога была разбита и покрыта лужами из грязи и снежной крошки. Тем не мене экипаж, к удивлению Ганны, ни разу не застрял по-настоящему. Едва только кони начинали вязнуть, кучер залихватски свистел, рассекал воздух длинной пугой, и экипаж рывком выскакивал из трясины и двигался дальше.
— Добрые у вас кони, и кучер добрый! — восхищённо заметила Ганна, которая не смогла сдержать эмоций после того, как карета преодолела особенно большую лужу.
Перчшинский лишь едва заметно улыбнулся, не удостоив Блиниху ответом, а молодой панич самодовольно кивнул:
— У нас всё такое — и дом, и экипаж, и кони!
— Я и говорю. Я таких отродясь не видывала! — рассыпалась в похвалах Ганна.
Впрочем, она и в самом деле была поражена роскошью экипажа — ей непременно казалось, что в таких каретах ездят только цари, короли и самые богатые шляхтичи. А раз так, то Перчшинский был птицей самого высокого полёта и Ганне светило немалое вознаграждение, если роды пройдут удачно. Конечно, всё могло быть и не таким радужным — чуть-что, Ганне было бы несдобровать, но пока она гнала от себя мысли о возможных неудачных родах. Тем более, что успела выяснить у молодого панича, которому едва исполнилось восемнадцать, что для панны роды должны были быть уже пятыми, а четверо предыдущих были удачными. Всегда самыми опасными бывали первые роды, а тут Ганна, уверенная в своём опыте, рассчитывала на благополучный исход.
Молодой панич в отличие от своего сурового и молчаливого отца явно тяготился однообразием долгой дороги и успел рассказать Ганне и о себе самом, и о родовом поместье Перчшинских под Могилёвом.
— Наш род Перчшинских — один из самых древних шляхетских родов. Мы самому Сигизмунду Ягайле приходились родственниками. Во мне течёт королевская кровь! — пояснял Ганне заносчивый панич. — Гордись, хлопка, что ты к такому шляхетству едешь. На таких, как наш род, вся Речь Посполитая стояла!
«И вправду люди говорят, что нет на свете никого заносчивей и гонорливее ляхов, особенно шляхетского рода. Отец то его молчит — наверное, не считает нужным со мной разговаривать», — думала Ганна, слушая похвальбу юного шляхтича.
Не доезжая до Могилёва, свернули в сторону. Где-то через час путники, наконец, въехали в имение, поразившее Ганну ещё больше, чем экипаж. Огромный, белокаменный трёхэтажный особняк казалось, совершенно подавлял собой все окружающие постройки и в самом деле мог соперничать с самыми лучшими поместьями. Тут же появилось множество дворни. Замелькали факела. Одни распрягали лошадей, другие таскали вещи приехавших господ. Один из дворовых, выделявшийся среди других густой, чёрной бородой, повёл Ганну в специально отведённый для неё деревянный флигель.
Не успела она ещё как следует отдохнуть, как за ней пришёл всё тот же чернобородый крестьянин и повёл её в особняк.
— Богатый твой пан. Я таких домов-дворцов ещё и не видывала! — заметила Ганна, пытаясь разговорить своего проводника.
Но тот хранил угрюмое молчание. Отблески факела, который он держал в правой руке для освещения пути, придавали лицу крестьянина странное, красноватое и недоброе выражение.
Страница 14 из 18
