Хут

— Что, панна уже рожать надумала? Что за спешка? — не унималась Ганна.

Но чернобородый лишь отмахнулся и едва слышно процедил сквозь зубы:

— Велено привести. Пан сам скажет.

Чернобородый остался у входа, а дальше к пану по широкой лестнице на второй этаж Ганну повёл лакей в ливрее, похожей на ту, какая была на голове у кучера, правившего экипажем. Вокруг на стенах горело множество свечей, но они не могли полностью разогнать тьму, и в просторных залах царил полумрак.

Перчшинский сидел в большом широком кресле спиной к двери посреди огромного зала. Лакей закрыл за вошедшей Ганой двери и исчез.

— Пришла? — не оборачиваясь, спросил Перчшинский.

— Пришла, ясновельможный пан, — ответила Ганна.

Перчшинский поднялся с кресла, подошёл к Ганне и пристально посмотрел её в глаза. Что-то в его взгляде было необычным, но что именно, Ганна не могла понять. Блинихе стало не по себе.

— Как ясновельможная пани? Надо бы мне её посмотреть, раз уж вы меня, а не докторов привезли.

— Скоро полночь. В полночь всё и начнётся, — сказал Перчшинский, как будто бы и в самом деле знал время начала родов, и, заметив недоумение, написанное на лице у Ганы, добавил: — Если сделаешь всё, как надо — награжу. А если нет…

Перчшинский неожиданно умолк и внимательно взглянул на Ганну, а затем добавил:

— Ты сделаешь. Я знаю.

— Я постараюсь, — ответила Ганна и поклонилась.

— Иди за мной! — решительно сказал Перчшинский. — Пора к пани.

Роды выдались тяжёлыми. Ганна уже не надеялась на успех, но, в конце концов, после долгих мучений удалось извлечь на свет младенца. Тот не хотел кричать, и Ганна тут же по обыкновению резко хлопнула его по ещё мокрой попке. Младенец истошно взвизгнул, и только тут Блиниха поняла, что самое страшное и сложное и для неё, и для роженицы уже позади.

Вот уже неделю жила Ганна в имении Перчшинских. Сам пан, как и обещал, принял её по-королевски — с самого первого утра после удачных родов Ганну кормили так, как она никогда не ела в своей жизни — самые разные виды дичи, невиданные заморские фрукты. В обед вместе с едой чернобородый крестьянин приносил и стакан красного, вкусного вина. Перчшинский попросил Блиниху пожить первое время у него, чтобы при необходимости присмотреть за новорожденным и самой панной.

Жизнь в имении тем временем текла своим чередом. Ганна часто из окна видела старого Перчшинского — он ежедневно лично проверял, как идут работы во дворе. На кого-то покрикивал, а пару раз на её глазах хлёстко стеганул нагайкой по спине провинившегося на его взгляд мужичка. Поначалу Ганна решила, что ей показалось, но потом она убедилась, что у пана не всё в порядке с глазами — он носил с собой какую-то мазь в небольшой зелёной склянке и днём иногда тёр ею себе веки. У Блинихи и у самой слезились глаза, и она была бы не прочь опробовать мазь пана на себе, но боялась сказать ему об этом открыто. Пока, наконец, не подвернулся неожиданный удобный случай.

Перчшинский как-то раз поднялся на крыльцо флигеля, но не стал входить внутрь, а, достав из кармана склянку с мазью, намазал веки. Ганна осторожно наблюдала за паном из окна. Возле главного входа послышался какой-то шум и Перчшинский, машинально поставив склянку с мазью на перила крыльца, пошёл узнать, что там случилось. Про склянку он так и не вспомнил и пошёл проверять, как идут работы в конюшне. Убедившись, что Перчшинский скрылся в конюшне, Ганна быстро выскочила на крыльцо, закрыла собой склянку, открыла крышку, макнула внутрь пальцем и поднесла к лицу. Мазь на ощупь была похожа на обычное коровье масло, по цвету была чуть зеленоватой и пахла можжевельником. Ганна быстро помазала правое веко и хотела сделать то же с левым, но в этот момент послышался недовольный голос Перчшинского, отчитывающего за какую-то провинность конюха. Блиниха поставила склянку на перила и юркнула внутрь флигеля. Сделала она это как раз вовремя, потому что Перчшинский вышел из конюшни и направился прямо к флигелю. Ганна хотела подсмотреть в окно, что будет дальше, но испугалась, что её заметят, и скрылась в глубине комнаты.

Дальнейшее она уже не видела, опасаясь попасться пану на глаза. Перчшинский внимательно оглядел крыльцо и, увидев стоящую на перилах склянку, удовлетворённо цокнул языком, быстро спрятал мазь в карман и, посмотрев на дверь флигеля, пошёл в свои покои.

Боль в глазах у Блинихи и в самом деле прошла. Но вместе с облегчением появилось новое, странное чувство. Всё вокруг оставалось прежним и вместе с тем менялось каким-то странным, необъяснимым образом. Её деревянная койка оставалась как бы прежней и одновременно с этим каким-то иным, новым зрением Блиниха вместо перин и одеяла видела теперь волчьи и козьи шкуры.

В дверь постучали, и на пороге появился чернобородый крестьянин, который принёс ужин.