Автобус прибыл в пять пятнадцать. Вовчик зевал и спускался по лестнице, спотыкаясь. Людочка решительно подталкивала его, поддерживая сзади за клапан рюкзака. Вася, младший брат Людочки, плёлся последним и тоже отчаянно зевал.
Добавить в моё избранное
59 мин, 39 сек 1057
Ногти расцарапали кожу, кажется, пошла кровь. Как же чешется голова! Как до дрожи зудит! Пусть. Теперь всё равно.
— Васенька, — сказала вдруг сестра, и голос её был тих и кроток. — Ты иди один к посёлку. Иди, родной. И вот это возьми, наверное, оно дорого стоит.
Люся протянула брату какой-то свёрток.
— Что это?
— Это клад. Я вытащила из рюкзака Владимира. Я заметила, как он постоянно ощупывал клапан, и подумала, что там то, что он откопал. Я незаметно вытащила на всякий случай…
— А ты?
— Я останусь здесь. С этой чёртовой белкой. А ты иди. Иди один, а то она выберет тебя.
— Тогда она выберет тебя.
— Меня так просто не выбрать. Иди же! Иди, кому говорю!
Люся силком впихнула мальчику в руки пакет, обмотанный скотчем, а затем с вызовом бросила зверьку, терпеливо ожидающему развязки на ветви липы:
— Что, тварь, не боишься меня? Зря не боишься!
Она швырнула в белку корягу — ту самую, что хранила следы удара о темя Владимира, — но палка просвистела мимо, невероятным образом изменив траекторию. Людочка, быстро оглядевшись вокруг и приметив небольшую сухую сосёнку, с рычанием принялась раскачивать её и трясти, норовя выдрать деревцо с корнем. Пригнув норовистую сушину к земле, к влажному мху, она не удержала и выпустила ствол из рук. Деревцо, спружинив, хлёстко ударило по соседней сосне. Та, качнувшись, задела дерево побольше, а оно, в свою очередь, — совсем высокую хвойную красавицу. Раскрыв рот, Вася смотрел, как, подобно дорожке из падающих косточек домино, хлестали друг друга и передавали удар одно дерево за другим. Обойдя волной по кругу, удар сфокусировался на вековой ели, которая, охнув, с треском начала падать, утягивая за собой растительность помельче. Ель валилась прямо на сестру, и Людочка, осознав это, рванула в сторону, но путы-лианы малинника, умертвившие четвертью часа ранее другого человека, стянули ей ноги и не позволили покинуть место. Раздался резкий хруст, затем какой-то сдавленный пыльный звук — ель рухнула, придавив собой Людочку и беззащитную белку.
— Не умирай, не умирай, пожалуйста, — заплакал Вася, падая на колени и целуя подрагивающую руку сестры. — Я сейчас оттащу дерево, ты только держись! Я сейчас!
— Давай, Васька, — просипела сестра. — Я обязательно продержусь. Ты у меня молодец. Ты мой самый любимый человечек, хоть и дурак…
Вася, глотая слёзы и громко всхлипывая, ухватился за макушку ели. Он хотел сказать Люське, что только она по-настоящему любила его, что ни матери, ни отцу он не был нужен так, как нужен был сестре, что она единственная, кто дарил ему хоть какое-то тепло, но рыданья душили его, сдавливая грудь, и мешали произносить самые главные слова в его недолгой жизни. Он клял себя за отвратительные мысли о Люсе, о том, что он мешает ей, клял и молился, как умел, обещая боженьке больше никогда не думать о людях плохо. Понемногу раскачивая ствол и колючие ветви, Вася откантовывал ель, двигая её по сантиметру. Сестра некоторое время подбадривала мальчика, затем вдруг забормотала что-то несвязное, затем бормотанье перешло в стоны. Спустя некоторое время затихли и стоны.
— Люся! Люсечка! — истошно, с надрывом закричал Вася. Кинувшись к белеющей в сумраке и неловко торчащей из-под хвои руке, мальчик попытался найти пульс, но на холодном запястье не было спасительного биения жилок. Он несколько минут растирал руку и плакал, пока не сообразил, что лучше бежать в посёлок — за помощью.
Он понёсся, не разбирая дороги, падая и вставая, промочив штаны до пояса, по берегу ручейка, время от времени соскальзывая в холодную воду. Он бежал, всматриваясь в темноту в поиске белок, и ему было почти не страшно, потому что самое страшное уже случилось. В какой-то момент над ним возникла крупная птица с двумя дохлыми белками в клюве, но по глиссаде скрылась в чёрных кустах. На горизонте, сквозь стволы и подлесок забрезжили тёплые огоньки посёлка — мальчик прибавил ходу. У ограды, к которой привела его тропка, голова его вспыхнула, раскололась на две части, и мальчик упал, теряя сознание.
Очнулся он в кресле под огромными рогами. Открыв глаза, Вася обнаружил перед собой смотрителя беличьего замка, разнаряженного в пух и прах. На человеке-поганке был вечерний смокинг с галстуком-бабочкой и чёрные лакированные штиблеты. Штиблеты отчаянно рифмовались с лакированным же клювом птицы, восседавшей на изящных рожках по правую руку от смотрителя. Жарко и торжественно трещал камин, а на каминном мраморном приступке пламенели затейливые искристые цветы.
— С прибытием, дорогой мой господарик! — радостно сказал смотритель. — Свершилось! С чем я вас и поздравляю.
— А где посёлок? — глупо спросил Вася.
— Какой посёлок? Мы с Кутхом нашли тебя в пяти метрах от главных ворот замка. — Шляпа глянула на птицу, та важно кивнула. — Ты, ведь, спешил в замок?
— Там моя сестра! — с отчаяньем проговорил мальчик.
— Васенька, — сказала вдруг сестра, и голос её был тих и кроток. — Ты иди один к посёлку. Иди, родной. И вот это возьми, наверное, оно дорого стоит.
Люся протянула брату какой-то свёрток.
— Что это?
— Это клад. Я вытащила из рюкзака Владимира. Я заметила, как он постоянно ощупывал клапан, и подумала, что там то, что он откопал. Я незаметно вытащила на всякий случай…
— А ты?
— Я останусь здесь. С этой чёртовой белкой. А ты иди. Иди один, а то она выберет тебя.
— Тогда она выберет тебя.
— Меня так просто не выбрать. Иди же! Иди, кому говорю!
Люся силком впихнула мальчику в руки пакет, обмотанный скотчем, а затем с вызовом бросила зверьку, терпеливо ожидающему развязки на ветви липы:
— Что, тварь, не боишься меня? Зря не боишься!
Она швырнула в белку корягу — ту самую, что хранила следы удара о темя Владимира, — но палка просвистела мимо, невероятным образом изменив траекторию. Людочка, быстро оглядевшись вокруг и приметив небольшую сухую сосёнку, с рычанием принялась раскачивать её и трясти, норовя выдрать деревцо с корнем. Пригнув норовистую сушину к земле, к влажному мху, она не удержала и выпустила ствол из рук. Деревцо, спружинив, хлёстко ударило по соседней сосне. Та, качнувшись, задела дерево побольше, а оно, в свою очередь, — совсем высокую хвойную красавицу. Раскрыв рот, Вася смотрел, как, подобно дорожке из падающих косточек домино, хлестали друг друга и передавали удар одно дерево за другим. Обойдя волной по кругу, удар сфокусировался на вековой ели, которая, охнув, с треском начала падать, утягивая за собой растительность помельче. Ель валилась прямо на сестру, и Людочка, осознав это, рванула в сторону, но путы-лианы малинника, умертвившие четвертью часа ранее другого человека, стянули ей ноги и не позволили покинуть место. Раздался резкий хруст, затем какой-то сдавленный пыльный звук — ель рухнула, придавив собой Людочку и беззащитную белку.
— Не умирай, не умирай, пожалуйста, — заплакал Вася, падая на колени и целуя подрагивающую руку сестры. — Я сейчас оттащу дерево, ты только держись! Я сейчас!
— Давай, Васька, — просипела сестра. — Я обязательно продержусь. Ты у меня молодец. Ты мой самый любимый человечек, хоть и дурак…
Вася, глотая слёзы и громко всхлипывая, ухватился за макушку ели. Он хотел сказать Люське, что только она по-настоящему любила его, что ни матери, ни отцу он не был нужен так, как нужен был сестре, что она единственная, кто дарил ему хоть какое-то тепло, но рыданья душили его, сдавливая грудь, и мешали произносить самые главные слова в его недолгой жизни. Он клял себя за отвратительные мысли о Люсе, о том, что он мешает ей, клял и молился, как умел, обещая боженьке больше никогда не думать о людях плохо. Понемногу раскачивая ствол и колючие ветви, Вася откантовывал ель, двигая её по сантиметру. Сестра некоторое время подбадривала мальчика, затем вдруг забормотала что-то несвязное, затем бормотанье перешло в стоны. Спустя некоторое время затихли и стоны.
— Люся! Люсечка! — истошно, с надрывом закричал Вася. Кинувшись к белеющей в сумраке и неловко торчащей из-под хвои руке, мальчик попытался найти пульс, но на холодном запястье не было спасительного биения жилок. Он несколько минут растирал руку и плакал, пока не сообразил, что лучше бежать в посёлок — за помощью.
Он понёсся, не разбирая дороги, падая и вставая, промочив штаны до пояса, по берегу ручейка, время от времени соскальзывая в холодную воду. Он бежал, всматриваясь в темноту в поиске белок, и ему было почти не страшно, потому что самое страшное уже случилось. В какой-то момент над ним возникла крупная птица с двумя дохлыми белками в клюве, но по глиссаде скрылась в чёрных кустах. На горизонте, сквозь стволы и подлесок забрезжили тёплые огоньки посёлка — мальчик прибавил ходу. У ограды, к которой привела его тропка, голова его вспыхнула, раскололась на две части, и мальчик упал, теряя сознание.
Очнулся он в кресле под огромными рогами. Открыв глаза, Вася обнаружил перед собой смотрителя беличьего замка, разнаряженного в пух и прах. На человеке-поганке был вечерний смокинг с галстуком-бабочкой и чёрные лакированные штиблеты. Штиблеты отчаянно рифмовались с лакированным же клювом птицы, восседавшей на изящных рожках по правую руку от смотрителя. Жарко и торжественно трещал камин, а на каминном мраморном приступке пламенели затейливые искристые цветы.
— С прибытием, дорогой мой господарик! — радостно сказал смотритель. — Свершилось! С чем я вас и поздравляю.
— А где посёлок? — глупо спросил Вася.
— Какой посёлок? Мы с Кутхом нашли тебя в пяти метрах от главных ворот замка. — Шляпа глянула на птицу, та важно кивнула. — Ты, ведь, спешил в замок?
— Там моя сестра! — с отчаяньем проговорил мальчик.
Страница 15 из 18
