Автобус прибыл в пять пятнадцать. Вовчик зевал и спускался по лестнице, спотыкаясь. Людочка решительно подталкивала его, поддерживая сзади за клапан рюкзака. Вася, младший брат Людочки, плёлся последним и тоже отчаянно зевал.
Добавить в моё избранное
59 мин, 39 сек 1058
— Она умирает. Ей нужна помощь. Я шёл в посёлок за помощью.
— Её уже не нужна помощь. Помощь нужна тебе. По себе знаю — поначалу так трудно со всем этим справляться! То одно забудешь, то другое, а уж как гостей отбирать — вообще, ужас. Но ничего, привыкнешь, втянешься…
— Куда втянусь? Я домой хочу. И сестре помочь.
— Вот бестолковый мальчишка, — рассердился смотритель. — Сказали же: ей помощь не требуется. Кутх! Неси белок!
Птица, мгновенно взмыв под потолок, вылетела в окно, распахнутое под потолком, но через минуту вернулась с корзиной в клюве.
— Вот они, господарики, — любовно промолвил человек в шляпе, принимая ношу от пернатого сотоварища. — Вот они, грехи наши смертные.
Вася встал с кресла и вытянул шею, заглядывая в корзину. Почему-то делать это было тяжело и неловко. Между тем поганка извлёк по очереди семь рыженьких тушек, укладывая рядком на бильярдный стол.
— Это у нас чревоугодие, — радостно потёр он руки над белкой с желудями в лапках. — Наша первенькая. Ну, не прелесть ли? Чревоугодие в чистейшем виде. Ай-ай-ай! Так низко пасть! Украсть чужие булочки в первый час пребывания в замке, и главное — оговрить затем невинного человека. Ну, разве не прелесть?
Поганка плотоядно облизнулся.
— А это — сребролюбие. — На сукно улеглся зверёк с кругляшами, прижатыми к сердцу. — Наш вторенький. Их лапушкам легко было прибрать…
— Лапушкам?
— О, пардон-пардон-пардон, мой господарик! Это я любя величаю. Конечно же не лапушкам, а деревцам моим драгоценным. Они — мои лапушки. Мои послушные лапушки. Мои сообразительные лапушки. Всего-то вовремя выставленный сучок, а такой переполох!
— Сучок! Я так и думал!
— Ты не только добрый, ты и умный мальчик, зря твоя математичка не видит этого.
Вася запунцовел. Мысли он, что ли, считает?
— А вот и блуд — четвёртая наша красавишна. Ох, пацанчики-побежики мои на неё как набросились! Так всю и облобызали, так и облобызали! Прямо слопали!
— Четвёртая — это София? — холодея, догадался мальчик.
— А то кто ж?… Так… А это… Ага! Гордынюшка! С этим, конечно, пришлось потрудиться — поди-ка споймай винтокрыл, да прямо в воздухе!
— Винтокрыл — значит вертолёт? — не понял Вася.
— Пусть и вертолёт, — согласился смотритель. — Пусть… Далее, стало быть, наше уныние, наша печаль и лень в одном лице. — Он осторожно уложил худенькое тельце самой жалкой белочки. — Ну, унынию много не надо — багульного ароматца, и готово!
— Вовчик.
— Вовчик. Фу на имя, фу, ровно как собачонку какую-то.
— Он сам так себя называл.
— Как поименовался, так и прожил, — резюмировал Васин собеседник и продолжил, — вот! Вот оно тщеславие! Неплохой парнишечка, да слишком позёр. А смертный грешок — он и хорошего человечка сгубит.
Вася знал, кто будет последним, и с содроганием услыхал неизбежное:
— Гнев, то бишь, беснование. Красиво и горячо, а грех.
— Зачем это вам? — с безнадёжным равнодушием спросил мальчик, отворачиваясь от распластанных тушек.
— Так то не мне. То растеньицам. Так сказать, зелёному покрову Земли. Так сказать, флоре. — Смотритель, заметив замешательство на лице пленника, поспешил объясниться, по-учительски продефилировав перед ним туда-сюда. — Друг мой, господарик! Помнишь, я говорил о разуме растений?
Этот разум разлит над всей поверхностью Земли и наблюдает за нами, за людьми, всеми стволами и стебельками сразу. И всё хорошо, но слишком растенья безгрешны — тянутся к солнцу, не посягая на чужие жизни. Хорошо, скажешь? Хорошо, да не очень, ибо искра божья проскакивает лишь между полюсов. Чтобы живительный ток наполнил провода жизни, должен быть не только плюс, но и минус. Бог наш на то зло и создал, чтобы в вечной борьбе рождалось творенье, чтобы в напряжении воплощался грандиозный замысел. Иное дело, что зла наплодилось избыточно, но это уже не наша история, и я не стану отвлекаться на философские, так сказать, аспекты сего явления…
О чём бишь я? Ага! Где же найти зло средь растений? Зла среди них нет, злом обладает лишь разум. Лишь разумное создание может поделиться им. Для этого существуем мы — смотрители… Нет, нет! Не в смысле использования своего личного зла! А в смысле привлечения зла от подобающего народца. Теперь же смотритель — это ты. И тебе на этом посту придётся самому подбирать источники отрицательной энергии, поскольку грехи есть подобие витаминов для общего разума флоры… Ты меня понимаешь?
Вася неуверенно кивнул.
— Главные витамины, — продолжил человек-поганка, — давным-давно изучены и прописаны во всех великих книгах. Именуются они смертными грехами. Посему достаточно собрать однажды несколько человек — по числу грехов — и попросить поделиться своими мерзкими качествами.
— Не попросить, а убить! — вспыхнул мальчик, тяжело качнув головой.
— Её уже не нужна помощь. Помощь нужна тебе. По себе знаю — поначалу так трудно со всем этим справляться! То одно забудешь, то другое, а уж как гостей отбирать — вообще, ужас. Но ничего, привыкнешь, втянешься…
— Куда втянусь? Я домой хочу. И сестре помочь.
— Вот бестолковый мальчишка, — рассердился смотритель. — Сказали же: ей помощь не требуется. Кутх! Неси белок!
Птица, мгновенно взмыв под потолок, вылетела в окно, распахнутое под потолком, но через минуту вернулась с корзиной в клюве.
— Вот они, господарики, — любовно промолвил человек в шляпе, принимая ношу от пернатого сотоварища. — Вот они, грехи наши смертные.
Вася встал с кресла и вытянул шею, заглядывая в корзину. Почему-то делать это было тяжело и неловко. Между тем поганка извлёк по очереди семь рыженьких тушек, укладывая рядком на бильярдный стол.
— Это у нас чревоугодие, — радостно потёр он руки над белкой с желудями в лапках. — Наша первенькая. Ну, не прелесть ли? Чревоугодие в чистейшем виде. Ай-ай-ай! Так низко пасть! Украсть чужие булочки в первый час пребывания в замке, и главное — оговрить затем невинного человека. Ну, разве не прелесть?
Поганка плотоядно облизнулся.
— А это — сребролюбие. — На сукно улеглся зверёк с кругляшами, прижатыми к сердцу. — Наш вторенький. Их лапушкам легко было прибрать…
— Лапушкам?
— О, пардон-пардон-пардон, мой господарик! Это я любя величаю. Конечно же не лапушкам, а деревцам моим драгоценным. Они — мои лапушки. Мои послушные лапушки. Мои сообразительные лапушки. Всего-то вовремя выставленный сучок, а такой переполох!
— Сучок! Я так и думал!
— Ты не только добрый, ты и умный мальчик, зря твоя математичка не видит этого.
Вася запунцовел. Мысли он, что ли, считает?
— А вот и блуд — четвёртая наша красавишна. Ох, пацанчики-побежики мои на неё как набросились! Так всю и облобызали, так и облобызали! Прямо слопали!
— Четвёртая — это София? — холодея, догадался мальчик.
— А то кто ж?… Так… А это… Ага! Гордынюшка! С этим, конечно, пришлось потрудиться — поди-ка споймай винтокрыл, да прямо в воздухе!
— Винтокрыл — значит вертолёт? — не понял Вася.
— Пусть и вертолёт, — согласился смотритель. — Пусть… Далее, стало быть, наше уныние, наша печаль и лень в одном лице. — Он осторожно уложил худенькое тельце самой жалкой белочки. — Ну, унынию много не надо — багульного ароматца, и готово!
— Вовчик.
— Вовчик. Фу на имя, фу, ровно как собачонку какую-то.
— Он сам так себя называл.
— Как поименовался, так и прожил, — резюмировал Васин собеседник и продолжил, — вот! Вот оно тщеславие! Неплохой парнишечка, да слишком позёр. А смертный грешок — он и хорошего человечка сгубит.
Вася знал, кто будет последним, и с содроганием услыхал неизбежное:
— Гнев, то бишь, беснование. Красиво и горячо, а грех.
— Зачем это вам? — с безнадёжным равнодушием спросил мальчик, отворачиваясь от распластанных тушек.
— Так то не мне. То растеньицам. Так сказать, зелёному покрову Земли. Так сказать, флоре. — Смотритель, заметив замешательство на лице пленника, поспешил объясниться, по-учительски продефилировав перед ним туда-сюда. — Друг мой, господарик! Помнишь, я говорил о разуме растений?
Этот разум разлит над всей поверхностью Земли и наблюдает за нами, за людьми, всеми стволами и стебельками сразу. И всё хорошо, но слишком растенья безгрешны — тянутся к солнцу, не посягая на чужие жизни. Хорошо, скажешь? Хорошо, да не очень, ибо искра божья проскакивает лишь между полюсов. Чтобы живительный ток наполнил провода жизни, должен быть не только плюс, но и минус. Бог наш на то зло и создал, чтобы в вечной борьбе рождалось творенье, чтобы в напряжении воплощался грандиозный замысел. Иное дело, что зла наплодилось избыточно, но это уже не наша история, и я не стану отвлекаться на философские, так сказать, аспекты сего явления…
О чём бишь я? Ага! Где же найти зло средь растений? Зла среди них нет, злом обладает лишь разум. Лишь разумное создание может поделиться им. Для этого существуем мы — смотрители… Нет, нет! Не в смысле использования своего личного зла! А в смысле привлечения зла от подобающего народца. Теперь же смотритель — это ты. И тебе на этом посту придётся самому подбирать источники отрицательной энергии, поскольку грехи есть подобие витаминов для общего разума флоры… Ты меня понимаешь?
Вася неуверенно кивнул.
— Главные витамины, — продолжил человек-поганка, — давным-давно изучены и прописаны во всех великих книгах. Именуются они смертными грехами. Посему достаточно собрать однажды несколько человек — по числу грехов — и попросить поделиться своими мерзкими качествами.
— Не попросить, а убить! — вспыхнул мальчик, тяжело качнув головой.
Страница 16 из 18
