Вернисаж искуса

Но теперь я ясно ощущал, что я проснулся, что жив, но мое тело было словно бы мертво, мертвее деревянного креста, оно совсем не подчинялось мне, будто я уже давно должен был его покинуть, но тоже был не в силах этого сделать, потому что…, да, потому что я был вновь безумен, моими мыслями вновь были те обломки фраз, исковерканные и искореженные до неузнаваемости слова, хаотично скачущие, как птицы с перебитыми крыльями, в пустоте головы, из которой выйти мог только взгляд, которому ум был и не нужен, ведь он видел только то, что есть вокруг, чего не нужно придумывать, что от тебя никак не зависит, потому ты здесь все равно мертв, даже когда ходишь, когда разговариваешь, якобы живешь, но на самом деле являешься лишь безвольным рабом, марионеткой этой мертвой материи — как созвучно,! — с которой ты ничего не можешь сделать, не можешь ее оживить, это она может умертвить тебя, держать ли полуживым в своих цепях, объятиях ли, подобных этим, высасывающим из меня последние струйки дыхания, которого я уже и не ощущал, но удивиться этому не мог — я вновь был безумен!

Таким же я лежал и тогда, когда голова моя лопнула, взорвалась из точки, и я распался на части, уже не узнающие и не понимающие друг друга… Потом среди них возникло некоторое понимание в виде желания этого, они уже могли координировать желательность своих действий, если вдруг не забывали об остальных, когда только сердце лишь продолжало самостоятельно биться, но даже дыхание вдруг путало вдохи с выдохами, ноги заплетались, спотыкались, теряли под собой землю, находили ли ее не там, так как взгляд видел совсем не то, что было нужно им, с каким-либо запозданием, или же опережая все… Даже при полном взаимопонимании тело мое все равно состояло из каких-то независимых кусков, членов моего только парламента, а совсем никакой не думы, за которыми нужно было следить, хотя это было невероятно трудно и непривычно… Даже в голове из-за этого постоянно возникали — нет, не мысли — разные чувства, независимые друг от друга: я мог наслаждаться каким-нибудь сильным и сытным запахом из булочной, видя при этом надвигающийся на меня трезвон трамвая, но слух мой убаюкивала иная музыка изо рта репродуктора, рождающего яйцо гармонии, которую я никак не мог и не хотел бы перекричать, переорать, и, только увидев в переулке кошку, тут же пускался бежать от нее, словно тень мыши… Боже, от кого бы я бежал, будь я женщиной?

— Глупость, она, видно, и есть кошка, и даже та девчонка…, — сочувственно посмеялся я над собой губами трагика, вдруг понявшего смысл комедии, где он оказался случайно в роли комика.

Сейчас в моей голове тоже одновременно роились и таяли воспоминания о том моем пробуждении, такие стройные, как мысли, а рядом с этим все мои чувства вопили от ужаса, требовали вновь закрыть глаза, убить их опущенными вниз пальцами, но те знали о беспомощности последних и холодно и обречено разглядывали этот мир смерти, даже не сомневаясь в этом как бы назло всему остальному, что было еще во мне. Глаза сейчас были подобны в этом моему былому уму, эгоистичному лишь со мной, до кого ему не было дела. Смерть они видели во всем: в застылости неестественно простых и ровных линий зданий с крестами антенн, в черноте крон деревьев, но все же колышущихся от ветра, ворошащего сухие струпья их кожи, и даже в синеватом свете редких звезд, похожих на разбросанные среди туч гнилушки или же кости. Само небо от страха плакало невидимыми слезами, обжигавшими мою кожу. Повсюду среди этого скользили бесформенные тени в разодранных одеждах, шкурах ли, просто ли голыми, в лоскутах лишь кожи, рыща по всем закоулкам в поисках моего трупа, порой мелькая совсем рядом, даже задевая его краями сырых одеяний, отчего он еще сильнее застывал в абсолютной недвижимости… почти до самого рассвета, разогнавшего эти тени во мрак дворов, скверов, переулков с крыш и с моего холма, после чего этот труп уже мог делать какие-то нелепые, отрывистые движения, постепенно сбрасывая с себя оковы своих предательских мышц, будто стряхивая мышей…

Возвращение в никуда…

Солнце вновь восходило, но я спешно спустился с могильного холма, и, словно обидевшись на это, оно тут же вновь скатилось за него, поджидая меня уже из-за его угла, брызнув оттуда озорно своими яркими лучами, приглашая вновь поиграть, просто ли пытаясь ослепить меня из милости, чтобы я не видел вновь всего этого, убежать от чего не удалось даже в безумие. Моему заледенелому и промокшему телу, дурной ли голове было не до игры ногами, поэтому и солнце вдруг сердито задернуло занавес туч до самого горизонта, дав мне понять, что это была бы не просто игра, а игра в жизнь, но по его сценарию. Но я еще был холоден…

Повсюду можно было сразу заметить, где носились эти жуткие тени, клочки кожи и одежд которых облепили стены домов, их носило сквозняками по тротуарам, сбивая в кучи в углах дворов, кроны деревьев были всюду помяты, листья вывернуты наизнанку, повсюду были видны лужицы их мокрых следов, а из разорванных ими в гневе подземных жил то там, то сям сочились уже сгнившие соки, черная ли кровь.