Вернись с вернисажа… На этих современных выставках, вернисажах ли с саженными полотнами и оскальпированными скульптурами очень забавно отмерять сажени, подкачивая и глазные мышцы адреналином, и чем выпендрежнее художник или глиномес, тем потом дольше отмывать пивом бублики глаз от публики, которой тут тоже надо выпендриваться, выжимая из себя уже всякое этакое!
Добавить в моё избранное
64 мин, 46 сек 11111
Дадаистические мышки трамваев неслись мимо них, визжа как сюрреалистические чушки на серебряных лезвиях скотобойни, развозя уже готовые человеко-манекены по другим залам и галереям города, клацая дверями, откусывая тех целиком от их уже отражений, которые тут же умирали, просто тая в пустоте дыхания города, как и синюшные выхлопы этих чопорных каракатиц, под блестящей оболочкой которых хрипло кашляли пропитанные смрадом торбы утроб. Черные квадраты окон тоже выворачивало, им тоже было чем сблевать на эту чистоту, и вымытый ливнем асфальт города был черен от этого, вроде бы избавившись от серости будней, от пыли безысходных путешествий по его лабиринту ненужности выходов, и мне могло бы даже показаться, что город тоже пытается весь вывернуться наизнанку, пользуясь такой возможностью, как очистительный шторм нового века, который, увы, только смывал пыль бесплодного времени с его обочин на ниву дорог, возвращая ему лишь прошлую, уже мертвую первозданность, словно бы омывая перед похоронами… О, да, он пытался вывернуться и в этих отражениях витрин, смотрящихся друг в друга, потому и не видящих там ничего более, как лишь взгляды города на самого себя, на выворотня… Но не будь его, здесь бы было и нечему смотреться в самого себя — парадокс! — стекло и камень спасали жизнь от универсума смерти… Без них тут бы не было отражений жизни, жизнь и смерть здесь были нужны друг другу, в одиночку они бы не смогли существовать…
Да, в отличие от моих отражений, которым и я уже был не нужен, как и моему уму — до этого, поэтому я, видимо, где-то вдруг и потерялся, и везде были только мои отражения, уже и не смотревшие даже друг на друга, словно бы играя в некие салочки с завязанными глазами, где цель и смысл могли быть только невидимками… Их становилось все больше и больше, их вскоре стало так много, что они неизбежно должны были стать мелочью, но только совершенно бессмысленной, теперь уже и не нужной, потому что я покинул их со своей неутолимой жаждой, с неугасимым пламенем безумия…
Вернись на вернисаж
Я бросил там даже свою суму, когда пробегал по причалу мимо одного из мусорных баков окончаний, в который выбрасывали объедки дня, очистки ночи, отбросы вирусов прошлого века, количественно поражающие воображение, но чье качество не могло заполнить тот бак даже до половины баксами, почему моя сума была для их суммы весомым приобретением, хотя для меня — лишь вновь той самой счастливой потерей. Я ведь знал, куда я бегу, оставаясь на месте, замерев вдруг там, остолбенев на половине своего шага, уже зная, что нельзя его доводить до конца, который и был окончательной сутью этого мира, с ума которого можно было лишь сойти, чтобы вырваться из него. Та девчонка помогла мне в этой арифметике, в геометрии ли странствий, назвала и цену моей потери своим безразличием, а крест тот, похожий на перекресток, указал мне главную дорогу, по которой нельзя возвращаться, с которой нельзя сходить, нельзя уступать свою главную дорогу даже этим железным чудищам прошлого века с чавкающими утробами, с зубастыми ртами радиаторов, с огромными, выпученными глазами, мое отражение в которых было немного похоже на птицу — оно вдруг научилось летать! Нет, не как остальные, ведь его уже не было в тех витринах, у него уже не было отражений, которые могли бы мне крикнуть: «Вернис…!»
Нет-нет, это мне тоже показалось, для них это слово имеет уже иной смысл — маслом намазанного искусства, искуса ли с искусственными челюстями искушений…
И мое отражение тоже было здесь, было в единственном экземпляре, переглядываясь со мной вновь понимающими взглядами, хотя и невозможно было даже представить, что в его голове на этой серебряной и абсолютно плоской поверхности зеркала мог уместиться мой ум, который я и оставил там в качестве платы за свободу. Там он был нужен, без него там ничего невозможно было понять — в чем ты хотя бы запутался, хотя после этого оставаться там было еще невыносимей, поскольку понять ложь просто невозможно, в нее необходимо и возможно лишь верить, что там и считалось рассудком, а кое-кем — и разумом, качественной характеристикой тех полутора килограммов плоти, из которых много каких мелочей может изойти, но сойти с них только потому, что они наверху, — это уже немыслимо для остальной плоти, это возможно или от избыточного веса или самомнения… Но и это все пустое здесь, в этом городе, где ничего понимать, ломая голову, не надо, здесь все просто и ясно, как и сама истина, конечно, иногда и там могущая снизойти на вас, но… тогда берегитесь, ведь как и в случае со сходящим солнышком вас могут тоже счесть сошедшим с ума, но уж с сумой — точно!
О, да, это не столь и страшно, поскольку это будет, с другой стороны, началом вашего пути сюда, в ее город, где начнется уже настоящее путешествие сумасшедшего — на вершину…
— О, нет, друг, ты вернулся вовремя, тут как раз открылся дивный вернисаж, — сказали мне мои старые уже знакомые, подхватив меня под руки, — а это много лучше всяких там вершин, вермишели веры и вертихвосток вероятности.
Да, в отличие от моих отражений, которым и я уже был не нужен, как и моему уму — до этого, поэтому я, видимо, где-то вдруг и потерялся, и везде были только мои отражения, уже и не смотревшие даже друг на друга, словно бы играя в некие салочки с завязанными глазами, где цель и смысл могли быть только невидимками… Их становилось все больше и больше, их вскоре стало так много, что они неизбежно должны были стать мелочью, но только совершенно бессмысленной, теперь уже и не нужной, потому что я покинул их со своей неутолимой жаждой, с неугасимым пламенем безумия…
Вернись на вернисаж
Я бросил там даже свою суму, когда пробегал по причалу мимо одного из мусорных баков окончаний, в который выбрасывали объедки дня, очистки ночи, отбросы вирусов прошлого века, количественно поражающие воображение, но чье качество не могло заполнить тот бак даже до половины баксами, почему моя сума была для их суммы весомым приобретением, хотя для меня — лишь вновь той самой счастливой потерей. Я ведь знал, куда я бегу, оставаясь на месте, замерев вдруг там, остолбенев на половине своего шага, уже зная, что нельзя его доводить до конца, который и был окончательной сутью этого мира, с ума которого можно было лишь сойти, чтобы вырваться из него. Та девчонка помогла мне в этой арифметике, в геометрии ли странствий, назвала и цену моей потери своим безразличием, а крест тот, похожий на перекресток, указал мне главную дорогу, по которой нельзя возвращаться, с которой нельзя сходить, нельзя уступать свою главную дорогу даже этим железным чудищам прошлого века с чавкающими утробами, с зубастыми ртами радиаторов, с огромными, выпученными глазами, мое отражение в которых было немного похоже на птицу — оно вдруг научилось летать! Нет, не как остальные, ведь его уже не было в тех витринах, у него уже не было отражений, которые могли бы мне крикнуть: «Вернис…!»
Нет-нет, это мне тоже показалось, для них это слово имеет уже иной смысл — маслом намазанного искусства, искуса ли с искусственными челюстями искушений…
И мое отражение тоже было здесь, было в единственном экземпляре, переглядываясь со мной вновь понимающими взглядами, хотя и невозможно было даже представить, что в его голове на этой серебряной и абсолютно плоской поверхности зеркала мог уместиться мой ум, который я и оставил там в качестве платы за свободу. Там он был нужен, без него там ничего невозможно было понять — в чем ты хотя бы запутался, хотя после этого оставаться там было еще невыносимей, поскольку понять ложь просто невозможно, в нее необходимо и возможно лишь верить, что там и считалось рассудком, а кое-кем — и разумом, качественной характеристикой тех полутора килограммов плоти, из которых много каких мелочей может изойти, но сойти с них только потому, что они наверху, — это уже немыслимо для остальной плоти, это возможно или от избыточного веса или самомнения… Но и это все пустое здесь, в этом городе, где ничего понимать, ломая голову, не надо, здесь все просто и ясно, как и сама истина, конечно, иногда и там могущая снизойти на вас, но… тогда берегитесь, ведь как и в случае со сходящим солнышком вас могут тоже счесть сошедшим с ума, но уж с сумой — точно!
О, да, это не столь и страшно, поскольку это будет, с другой стороны, началом вашего пути сюда, в ее город, где начнется уже настоящее путешествие сумасшедшего — на вершину…
— О, нет, друг, ты вернулся вовремя, тут как раз открылся дивный вернисаж, — сказали мне мои старые уже знакомые, подхватив меня под руки, — а это много лучше всяких там вершин, вермишели веры и вертихвосток вероятности.
Страница 16 из 17
