Вернись с вернисажа… На этих современных выставках, вернисажах ли с саженными полотнами и оскальпированными скульптурами очень забавно отмерять сажени, подкачивая и глазные мышцы адреналином, и чем выпендрежнее художник или глиномес, тем потом дольше отмывать пивом бублики глаз от публики, которой тут тоже надо выпендриваться, выжимая из себя уже всякое этакое!
Добавить в моё избранное
64 мин, 46 сек 11110
Их жизнь возвращалась в свое асфальтовое русло со стеклобетонными берегами, в которое я уже и не мог войти второй раз, выйдя лишь однажды, у меня и не получилось этого, меня берега не пускали к себе, они тут же хлестко и больно, со всей очевидностью отражали меня от своих даже и не зеркальных витрин и дверей, от этой вставшей передо мной на дыбы поверхности чистых вод, остекленевших во взглядах, которые теперь переполняли их дома, откуда доносилось еще шипение угасающего до ночи огненного ужа неуживчивости…
Многозначительные мелочи
Но ложь была не самая непреодолимая преграда, поскольку ее я уже и не пытался преодолевать. Моим отражениям было достаточно пустоты улиц, по которым они могли резво прыгать, отскакивая от одной витрины к другой… Оказалось, что есть другая преграда, окружавшая меня со всех сторон, начиная с моих карманов, но это была преграда отсутствия и отсутствия банальной мелочи…
— Неужели такая мелочь и может решить и решила все? — уже вполне оправдано недоумевал я, ну, и будучи недоумком. — Неужели для вас мелочь — главное? Главным же было глобальное, и сломившее глыбу убожества, ради чего и пожертвовали жерновами жатвы, жратвы? Я молчу, молчу о себе, ум — это не такая уж великая жертва, это, скорее, даже удачная потеря, потому что он бы точно не перенес этого, он бы тогда от горя заразил той болезнью и душу, и она бы заболела, хотя я и прежде был слегка душевнобольным чужими душами…
— Неужели меня нет для вас из-за такой мелочи? — спрашивал я безмолвно эти манекены, между которыми безответно скакало мое недоуменное отражение, так же резво отскакивая и от их стеклянных глаз, как и от лужиц растоптанной свежести, словно это и был большой теннис, этакий турнир «Больного шлема», которым и была сейчас моя пустая голова, похожая и на мяч, испачканный множеством отражений. — Я думал, что из-за него, почему и пожертвовал собой, сойдя с него, как с трона, оставив его в одиночестве, пустив по миру с сумой и в суме… Выходит, напрасно? Выходит, я должен был не покидать его, а умертвить, похоронить в себе этой грудой мелочи, его самого разменять, чтобы он в таком виде тут стал всем нужным и меня бы вывел в свет, на чистую ли воду этих заплеванных уже вашими бычками луж? Но разве об этом шла речь вчера в заветах на завтра? Для этого ли и Он там до сих пор, точнее, вы Его там с тех пор еще держите, кусая Его плоть даже своими мокрыми взглядами, полными слюны слез? Разве не так, ведь даже ваши глаза — это сплошь терновые венцы ресниц, которые вы примеряете на Его голову, как и на мою сейчас, в которой уже не осталось крови мыслей, они вся превратились в струпья фраз? О, нет, я-то счастливчик по сравнению с Ним, ведь Он-то сам не может сойти со своего креста, который теперь вроде бы несет Его на себе, а не наоборот… Вы даже не утолили Его жажды, потому что у Него там тоже не было этой мелочи, вы и теперь поите его уксусом вашей веры, вытекающей из него уже кровью…
— Может и ты сошел с креста, ну, раз тот пуст как зимний куст? Крест-то есть, но кто сказал, что у тебя был ум, с которого можно было сойти? Мы тебя никогда не понимали, хотя это ни о чем не говорит о нас. Да, ты — сам дурак, но лишь с претензией, — летали вслед моим отражениям дырявые удары насмешек. — Конечно, дурак, раз не понимаешь, что мелочь — это и есть все, поскольку только мелочи может быть много, как и всего, а главное твое — это нечто одно, да еще и пустое, как твоя голова, этакий мыльный храм мысли! Ха, ты же сам изгнал их оттуда, как Он почти, так разве они — не менялы той мелочи? Ты и этого не понял, дурак, безумец?! Но от того и твоя жажда теперь неутолима, и ты ничем не зальешь ее пламя! Вождь — вошь, муж мух, туп — труп, бок блох!…
Отражения жажды жизни
Нет, понятно, те манекены не могли бы говорить подобное, этих прелестных чудищ творил всего лишь человек, сам все же создание божье, под которого те и должны были мимикрировать прежде, создать некий говорящий гибрид, и я замечал на бегу, налету ли, как их плоские тени судорожно выворачивало наизнанку, отчего они становились словно бы их душами, которые уже соскальзывали, стекали с витрин по мокрым тротуарам к ногам прохожих и, просачиваясь через неразборчивые подошвы, одевали в себя плоть тех, тоже становящихся этакими выворотнями, у кого мертвая душа была вся снаружи, даже сквозила холодом из их глаз, чьи взгляды тут же стекленели, становились подделками под драгоценности, а собственные души черствели в этих холодильниках, как не принятая богами треба… Теперь и улица превратилась в тот же самый вернисаж, то есть, в выставку попартрических, натюрмортно-натуралистических ходячих статуй, стены которой были сплошь замалеваны черными квадратами окон, чаще с удивленно отвисшими квадратными челюстями, с жесткими крестами переносиц, без них ли, о внутреннем содержании которых наглядно свидетельствовали рекламные плакаты витрин, не умеющих плакать акварелью, а только алкающих.
Многозначительные мелочи
Но ложь была не самая непреодолимая преграда, поскольку ее я уже и не пытался преодолевать. Моим отражениям было достаточно пустоты улиц, по которым они могли резво прыгать, отскакивая от одной витрины к другой… Оказалось, что есть другая преграда, окружавшая меня со всех сторон, начиная с моих карманов, но это была преграда отсутствия и отсутствия банальной мелочи…
— Неужели такая мелочь и может решить и решила все? — уже вполне оправдано недоумевал я, ну, и будучи недоумком. — Неужели для вас мелочь — главное? Главным же было глобальное, и сломившее глыбу убожества, ради чего и пожертвовали жерновами жатвы, жратвы? Я молчу, молчу о себе, ум — это не такая уж великая жертва, это, скорее, даже удачная потеря, потому что он бы точно не перенес этого, он бы тогда от горя заразил той болезнью и душу, и она бы заболела, хотя я и прежде был слегка душевнобольным чужими душами…
— Неужели меня нет для вас из-за такой мелочи? — спрашивал я безмолвно эти манекены, между которыми безответно скакало мое недоуменное отражение, так же резво отскакивая и от их стеклянных глаз, как и от лужиц растоптанной свежести, словно это и был большой теннис, этакий турнир «Больного шлема», которым и была сейчас моя пустая голова, похожая и на мяч, испачканный множеством отражений. — Я думал, что из-за него, почему и пожертвовал собой, сойдя с него, как с трона, оставив его в одиночестве, пустив по миру с сумой и в суме… Выходит, напрасно? Выходит, я должен был не покидать его, а умертвить, похоронить в себе этой грудой мелочи, его самого разменять, чтобы он в таком виде тут стал всем нужным и меня бы вывел в свет, на чистую ли воду этих заплеванных уже вашими бычками луж? Но разве об этом шла речь вчера в заветах на завтра? Для этого ли и Он там до сих пор, точнее, вы Его там с тех пор еще держите, кусая Его плоть даже своими мокрыми взглядами, полными слюны слез? Разве не так, ведь даже ваши глаза — это сплошь терновые венцы ресниц, которые вы примеряете на Его голову, как и на мою сейчас, в которой уже не осталось крови мыслей, они вся превратились в струпья фраз? О, нет, я-то счастливчик по сравнению с Ним, ведь Он-то сам не может сойти со своего креста, который теперь вроде бы несет Его на себе, а не наоборот… Вы даже не утолили Его жажды, потому что у Него там тоже не было этой мелочи, вы и теперь поите его уксусом вашей веры, вытекающей из него уже кровью…
— Может и ты сошел с креста, ну, раз тот пуст как зимний куст? Крест-то есть, но кто сказал, что у тебя был ум, с которого можно было сойти? Мы тебя никогда не понимали, хотя это ни о чем не говорит о нас. Да, ты — сам дурак, но лишь с претензией, — летали вслед моим отражениям дырявые удары насмешек. — Конечно, дурак, раз не понимаешь, что мелочь — это и есть все, поскольку только мелочи может быть много, как и всего, а главное твое — это нечто одно, да еще и пустое, как твоя голова, этакий мыльный храм мысли! Ха, ты же сам изгнал их оттуда, как Он почти, так разве они — не менялы той мелочи? Ты и этого не понял, дурак, безумец?! Но от того и твоя жажда теперь неутолима, и ты ничем не зальешь ее пламя! Вождь — вошь, муж мух, туп — труп, бок блох!…
Отражения жажды жизни
Нет, понятно, те манекены не могли бы говорить подобное, этих прелестных чудищ творил всего лишь человек, сам все же создание божье, под которого те и должны были мимикрировать прежде, создать некий говорящий гибрид, и я замечал на бегу, налету ли, как их плоские тени судорожно выворачивало наизнанку, отчего они становились словно бы их душами, которые уже соскальзывали, стекали с витрин по мокрым тротуарам к ногам прохожих и, просачиваясь через неразборчивые подошвы, одевали в себя плоть тех, тоже становящихся этакими выворотнями, у кого мертвая душа была вся снаружи, даже сквозила холодом из их глаз, чьи взгляды тут же стекленели, становились подделками под драгоценности, а собственные души черствели в этих холодильниках, как не принятая богами треба… Теперь и улица превратилась в тот же самый вернисаж, то есть, в выставку попартрических, натюрмортно-натуралистических ходячих статуй, стены которой были сплошь замалеваны черными квадратами окон, чаще с удивленно отвисшими квадратными челюстями, с жесткими крестами переносиц, без них ли, о внутреннем содержании которых наглядно свидетельствовали рекламные плакаты витрин, не умеющих плакать акварелью, а только алкающих.
Страница 15 из 17
