Вернись с вернисажа… На этих современных выставках, вернисажах ли с саженными полотнами и оскальпированными скульптурами очень забавно отмерять сажени, подкачивая и глазные мышцы адреналином, и чем выпендрежнее художник или глиномес, тем потом дольше отмывать пивом бублики глаз от публики, которой тут тоже надо выпендриваться, выжимая из себя уже всякое этакое!
Добавить в моё избранное
64 мин, 46 сек 11109
Мужчина же, знакомо руководивший среди улицы не ретушированием, а разделкой огромной туши дерева, распластавшего по асфальту лапы, тут же менял маски говорливого руководства действием на — тупого и остросюжетного облаиванья, хотя его собственной, обращенной и не ко мне, а внутрь, в утробу, была маска нестерпимой жажды пива, черты которой проступали желваками из-под кожи, а нижний край был так отчетливо виден и даже шевелился вместе с кадыком, словно глотая сок Адамова яблока, сплевывая косточки…
Да, я тоже любил пиво, может, теперь я вообще только его и любил, еще вчера и взаимно, почему у других, видимо, и не было ко мне безответного чувства… Не любил я и кровь, поэтому и сам убежал не из бора, а от дерева, когда в него с хрустом вонзилось первое лезвие из тех, что не оставляют вообще сущностей, которые сами визжат, как зарезанный боров резни…
Однако, при моем появлении продавщица киоска, уже споро торговавшая пивом, потому что масок жажды его и просто желания расслабиться, залить и себя изнутри влагой, чтобы уравновесить состояния всего мира, было множество, тут же надела на себя строгую маску закрытого крана недоумения, хотя не могла не заметить и на мне маску той жажды, которую порой невозможно утолить даже смирением с невозможностью.
— Тоже мне, у тебя нет даже такой мелочи! — Понятно, что глаза-то ее были не с маски, они выглядывали из ее черных прорезей ресниц, предательски выдавая гораздо больше эмоций, среди которых в уголках могло быть замеченным и сострадание, ну, или просто сопереживание моей жажде, но именно в этих уголках они и косились на ценники из таблицы умножения, где кресты были совсем иные, такие же косые, как и на свастике — лишь без указателей направления, которое она сама уточнила несколькими буквами…
— Простите, но я не думал, что и в этой любви к пиву главное — мелочь, — сморозил я глупость насчет своего думанья, заставив ее даже изменить ту на маску гомерического хохота, особенно когда я добавил огорченно, — неужели и эта любовь продажная?
— Боже, и кто это нам намекает! И он еще обнаглел намекать! — буквально возопила с противоположной стороны улицы едва узнанная мной маска тоже внезапного узнавания, а потом и стыдливого возмущения этим, от негодования крепко сжавшая губы, поскольку слова ее могли бы разодрать рот и самой маски, а не только мои спасенные тем уши. Я догадался, кто под ней прячется, кто тут же подменил ее маской потребительского ажиотажа, обычного после бури, перед войнами ли, пытаясь спрятаться от моего очевиденья за стеклянными глазницами универ… — нет — мага, мага, только мага, обладавшего всеми ими и невероятными магическими способностями в этом. Увы, просто универ кончают, редко даже вспоминая, особенно теперь, когда сам по себе он тоже стал похожим на универ-маг, но этот уже не кончается, этот уже не имеет пределов, поскольку туда-то можно и просто ходить без денег, бросая на прилавки, на вешалки одежд и на кассы обнадеживающие взгляды. Так же можно было стоять и в очереди за пивом до самого конца, хоть и сорок лет подряд, все еще веря в ее успешный исход…
— Как я мог намекать? Как ты могла так противоречить сама себе, тем своим словам? — я видимо тоже был сейчас в легкой маске недоумения, потому что при моем виде по их маскам порхала одна и та же улыбка презрительно насмешливого удивления…
— Да, я шут, я циркач, так что же?! — одна из таких усмешек даже попала мне в ухо зудящей мухой, но я и это не должен был понимать, как не мог я и намекать — это были несправедливые, даже незаконные повторные обвинения со стороны ее маски меня в одном и том же преступлении, которое и было карой, ну, почти так же, как если бы самоубийцу вдруг назвать палачом дважды: с веревкой в руках и на шее. Я понимал, что рядом с нею был этот кошелек со вставленной в прорезь сигарой, и для него надо было чем-то оправдать мое появление, абсурд моего немыслимого существования вообще, но не обязательно же ложью…
— Как можно и лгать, не имея ума? — мысленно спрашивал я некоторые прошлые ее маски, тут же засмеявшись даже над этим, но только оторопело, осознав, куда завела меня эта шутка. — Неужели мысленно можно спрашивать, даже не имея мыслей? Может, она все же права отчасти, может, я и намекать могу? О, нет, зачем это мне?! Мне плохо именно из-за этого тут! Вдруг и это все лишь намек на жизнь, на реальность? Неужели я верил и этому? Дерево креста, холм — и безумие их пустой символики, распятие креста или даже перекрестка, распутья!
Да, мне от этого стало вновь ужасно, потому что и сам город вдруг на свое посвежевшее, умытое лицо надел маску смиренного исправления, возвращения прежнего облика непререкаемого судьи с прокурорским оскалом и усидчивостью присяжных. Даже чириканье очнувшихся воробьев было похоже на свистки ментов, догоняющих меня отовсюду…
Да, я тоже любил пиво, может, теперь я вообще только его и любил, еще вчера и взаимно, почему у других, видимо, и не было ко мне безответного чувства… Не любил я и кровь, поэтому и сам убежал не из бора, а от дерева, когда в него с хрустом вонзилось первое лезвие из тех, что не оставляют вообще сущностей, которые сами визжат, как зарезанный боров резни…
Однако, при моем появлении продавщица киоска, уже споро торговавшая пивом, потому что масок жажды его и просто желания расслабиться, залить и себя изнутри влагой, чтобы уравновесить состояния всего мира, было множество, тут же надела на себя строгую маску закрытого крана недоумения, хотя не могла не заметить и на мне маску той жажды, которую порой невозможно утолить даже смирением с невозможностью.
— Тоже мне, у тебя нет даже такой мелочи! — Понятно, что глаза-то ее были не с маски, они выглядывали из ее черных прорезей ресниц, предательски выдавая гораздо больше эмоций, среди которых в уголках могло быть замеченным и сострадание, ну, или просто сопереживание моей жажде, но именно в этих уголках они и косились на ценники из таблицы умножения, где кресты были совсем иные, такие же косые, как и на свастике — лишь без указателей направления, которое она сама уточнила несколькими буквами…
— Простите, но я не думал, что и в этой любви к пиву главное — мелочь, — сморозил я глупость насчет своего думанья, заставив ее даже изменить ту на маску гомерического хохота, особенно когда я добавил огорченно, — неужели и эта любовь продажная?
— Боже, и кто это нам намекает! И он еще обнаглел намекать! — буквально возопила с противоположной стороны улицы едва узнанная мной маска тоже внезапного узнавания, а потом и стыдливого возмущения этим, от негодования крепко сжавшая губы, поскольку слова ее могли бы разодрать рот и самой маски, а не только мои спасенные тем уши. Я догадался, кто под ней прячется, кто тут же подменил ее маской потребительского ажиотажа, обычного после бури, перед войнами ли, пытаясь спрятаться от моего очевиденья за стеклянными глазницами универ… — нет — мага, мага, только мага, обладавшего всеми ими и невероятными магическими способностями в этом. Увы, просто универ кончают, редко даже вспоминая, особенно теперь, когда сам по себе он тоже стал похожим на универ-маг, но этот уже не кончается, этот уже не имеет пределов, поскольку туда-то можно и просто ходить без денег, бросая на прилавки, на вешалки одежд и на кассы обнадеживающие взгляды. Так же можно было стоять и в очереди за пивом до самого конца, хоть и сорок лет подряд, все еще веря в ее успешный исход…
— Как я мог намекать? Как ты могла так противоречить сама себе, тем своим словам? — я видимо тоже был сейчас в легкой маске недоумения, потому что при моем виде по их маскам порхала одна и та же улыбка презрительно насмешливого удивления…
— Да, я шут, я циркач, так что же?! — одна из таких усмешек даже попала мне в ухо зудящей мухой, но я и это не должен был понимать, как не мог я и намекать — это были несправедливые, даже незаконные повторные обвинения со стороны ее маски меня в одном и том же преступлении, которое и было карой, ну, почти так же, как если бы самоубийцу вдруг назвать палачом дважды: с веревкой в руках и на шее. Я понимал, что рядом с нею был этот кошелек со вставленной в прорезь сигарой, и для него надо было чем-то оправдать мое появление, абсурд моего немыслимого существования вообще, но не обязательно же ложью…
— Как можно и лгать, не имея ума? — мысленно спрашивал я некоторые прошлые ее маски, тут же засмеявшись даже над этим, но только оторопело, осознав, куда завела меня эта шутка. — Неужели мысленно можно спрашивать, даже не имея мыслей? Может, она все же права отчасти, может, я и намекать могу? О, нет, зачем это мне?! Мне плохо именно из-за этого тут! Вдруг и это все лишь намек на жизнь, на реальность? Неужели я верил и этому? Дерево креста, холм — и безумие их пустой символики, распятие креста или даже перекрестка, распутья!
Да, мне от этого стало вновь ужасно, потому что и сам город вдруг на свое посвежевшее, умытое лицо надел маску смиренного исправления, возвращения прежнего облика непререкаемого судьи с прокурорским оскалом и усидчивостью присяжных. Даже чириканье очнувшихся воробьев было похоже на свистки ментов, догоняющих меня отовсюду…
Страница 14 из 17
