Вернись с вернисажа… На этих современных выставках, вернисажах ли с саженными полотнами и оскальпированными скульптурами очень забавно отмерять сажени, подкачивая и глазные мышцы адреналином, и чем выпендрежнее художник или глиномес, тем потом дольше отмывать пивом бублики глаз от публики, которой тут тоже надо выпендриваться, выжимая из себя уже всякое этакое!
Добавить в моё избранное
64 мин, 46 сек 11108
Они же даже сейчас, когда умишки их забились в самые дальние углы этих растрепанных и размазанных по стихии тел, которые можно и не учитывать, не могут этого сделать, считая, что им просто опять не до этого, что они все — в борьбе, заняты очень важным делом — спасением собственной шкуры, вполне достойного одеяния рассудка и его чувственных отростков. Да, природные катаклизмы, которые даются для испытания ума, они воспринимают как искушения их телам, нервам и душам, словно последние могут чему-то научиться, переучиться в один миг… Воспитание чувств! Мои и не пытались, у меня некому было и заблуждаться в их способностях.
Конечно, меня они и считали совсем другим и, может, даже и не человеком, который мог существовать, лишь мысля, хотя я всего лишь сошел с ума на той же станции души, где раньше они проживали вместе, рядом, под его как бы крылом строя свое коммунальное гнездышко. Они считали меня никем, но это я сегодня вернулся в никуда, ведь здесь не было ничего и от их гордыни, самомнения — только эгоизм шкуры, спасающей саму себя! Увы, в обычное время это труднее увидеть под множеством их масок, которые в штиль так легко менять незаметно, плавно. В шторм все маски срывало, он их всех самих обращал в маски…
Массы масок
Поразителен не сам шторм, который может поразить по-разному, но истинно поразителен мир после шторма, особенно пораженный им город! Не смотря на деревья, выдранные с корнем из асфальтового черепа, на порванные струны проводов с вывернутыми колками столбов, перевернутые и выпотрошенные наизнанку утробы урн, сорванные с домов крыши и прочее, — он сам необычайно чист, выбрит и невероятно ароматен, поскольку уж воздух-то его был промыт сверху донизу. Это не наводнение, со всех сторон сводящее в него весь окрестный мусор, который он прежде вывозил туда назло зеленым пророкам…
Я тоже чувствовал себя таким же чистым до нитки, сухожилия, нерва, и уже весело смотрелся во все эти сверкающие свежестью стекла витрин, киосков, грязь в которых могла остаться только внутри, но для меня ведь теперь городом и было лишь то, что снаружи: улицы, внешние стены, крыши и черноокие стекла окон, черные ли очки их квартир. Да-да, и небо!
Город после дождя и шторма я любил и тогда, когда у меня не было времени им любоваться, когда оно было нужно для работы, для жизни, для размышлений и о любви… Теперь мне ничего этого не было нужно для самого времени, я мог любоваться даже просто им самим, столько его у меня было в этом пустом моем пространстве, которое у меня никто и не отнимал пока, почему я и рад был этой генеральной уборке моего огромного дома. Его было столько много, что здесь даже не было часов — его измерять, отсчитывать ли каждый его миг, фиксировать каждую минуту, отрезать каждому его отрез с точностью до секунды — здесь просто было оно, время, опустившееся сюда сверху из его вечности краем хитона Хроноса, но лишь не проникая за острые края порогов, сквозь пристальные стекла — там уже были другие времена, как и в лживых ртах огнедышащих экранов…
Во время шторма же все это небесное время тут было еще и так перемешано, что даже сам город можно было не узнать, счесть его или древним, или же неким будущим, а то и сразу все вместе, ну, то есть, настоящим. Все это же можно было сказать и о людях, появляющихся на улицах не в повседневных одеждах своего времени мод, модально стереотипных, потому и терпимых, а либо в чем-то забыто старом, либо же в таких немыслимых сочетаниях самых разных предметов, которые еще нигде не встречались, так как их для них подбирала случайность непредвиденных обстоятельств… Некоторые мне издали просто казались инопланетянами в этих оранжевых и зеленых скафандрах, прибывшими сюда со спасательной миссией, но оказавшимися в полной растерянности — они вновь были в своем гардеробе.
— Вернисаж! — Со всей улицы спасать им надо было только меня, единственного чужака для всех вышедших из подъездов моих инопланетян, высыпавших на балконы, распахивающих окна, с любопытством разглядывая и друг друга, но только не меня, бельмо на глазу их мира, соринку ли в нем, так и не смытую ливнем!
Для меня среди них ничего не изменилось, я все еще был никем, то есть, был опять нигде и никогда. Их приветливые друг другу лица, ко мне вновь обращались в виде масок, удивительным образом успевающих появляться на их лицах, каждый раз меняясь.
— Светик, Люсик, спускайтесь сюда, здесь так изумительно свежо, просто поразительно, насколько мы тут все, — голубкой ворковала какая-то дама в сторону распахнувшихся окон, ко мне же обернувшись лишь окровавленной помадой маской пантеры, готовой уже поражать чем-то иным, — что вы тут путаетесь под ногами, что вынюхиваете под моими мышками?
Да, я и правда решил понюхать свежесть, словно в ее слове она была другая, из другой тучи, и оказавшейся не моей. Я лишь пожалел ее мышек…
Конечно, меня они и считали совсем другим и, может, даже и не человеком, который мог существовать, лишь мысля, хотя я всего лишь сошел с ума на той же станции души, где раньше они проживали вместе, рядом, под его как бы крылом строя свое коммунальное гнездышко. Они считали меня никем, но это я сегодня вернулся в никуда, ведь здесь не было ничего и от их гордыни, самомнения — только эгоизм шкуры, спасающей саму себя! Увы, в обычное время это труднее увидеть под множеством их масок, которые в штиль так легко менять незаметно, плавно. В шторм все маски срывало, он их всех самих обращал в маски…
Массы масок
Поразителен не сам шторм, который может поразить по-разному, но истинно поразителен мир после шторма, особенно пораженный им город! Не смотря на деревья, выдранные с корнем из асфальтового черепа, на порванные струны проводов с вывернутыми колками столбов, перевернутые и выпотрошенные наизнанку утробы урн, сорванные с домов крыши и прочее, — он сам необычайно чист, выбрит и невероятно ароматен, поскольку уж воздух-то его был промыт сверху донизу. Это не наводнение, со всех сторон сводящее в него весь окрестный мусор, который он прежде вывозил туда назло зеленым пророкам…
Я тоже чувствовал себя таким же чистым до нитки, сухожилия, нерва, и уже весело смотрелся во все эти сверкающие свежестью стекла витрин, киосков, грязь в которых могла остаться только внутри, но для меня ведь теперь городом и было лишь то, что снаружи: улицы, внешние стены, крыши и черноокие стекла окон, черные ли очки их квартир. Да-да, и небо!
Город после дождя и шторма я любил и тогда, когда у меня не было времени им любоваться, когда оно было нужно для работы, для жизни, для размышлений и о любви… Теперь мне ничего этого не было нужно для самого времени, я мог любоваться даже просто им самим, столько его у меня было в этом пустом моем пространстве, которое у меня никто и не отнимал пока, почему я и рад был этой генеральной уборке моего огромного дома. Его было столько много, что здесь даже не было часов — его измерять, отсчитывать ли каждый его миг, фиксировать каждую минуту, отрезать каждому его отрез с точностью до секунды — здесь просто было оно, время, опустившееся сюда сверху из его вечности краем хитона Хроноса, но лишь не проникая за острые края порогов, сквозь пристальные стекла — там уже были другие времена, как и в лживых ртах огнедышащих экранов…
Во время шторма же все это небесное время тут было еще и так перемешано, что даже сам город можно было не узнать, счесть его или древним, или же неким будущим, а то и сразу все вместе, ну, то есть, настоящим. Все это же можно было сказать и о людях, появляющихся на улицах не в повседневных одеждах своего времени мод, модально стереотипных, потому и терпимых, а либо в чем-то забыто старом, либо же в таких немыслимых сочетаниях самых разных предметов, которые еще нигде не встречались, так как их для них подбирала случайность непредвиденных обстоятельств… Некоторые мне издали просто казались инопланетянами в этих оранжевых и зеленых скафандрах, прибывшими сюда со спасательной миссией, но оказавшимися в полной растерянности — они вновь были в своем гардеробе.
— Вернисаж! — Со всей улицы спасать им надо было только меня, единственного чужака для всех вышедших из подъездов моих инопланетян, высыпавших на балконы, распахивающих окна, с любопытством разглядывая и друг друга, но только не меня, бельмо на глазу их мира, соринку ли в нем, так и не смытую ливнем!
Для меня среди них ничего не изменилось, я все еще был никем, то есть, был опять нигде и никогда. Их приветливые друг другу лица, ко мне вновь обращались в виде масок, удивительным образом успевающих появляться на их лицах, каждый раз меняясь.
— Светик, Люсик, спускайтесь сюда, здесь так изумительно свежо, просто поразительно, насколько мы тут все, — голубкой ворковала какая-то дама в сторону распахнувшихся окон, ко мне же обернувшись лишь окровавленной помадой маской пантеры, готовой уже поражать чем-то иным, — что вы тут путаетесь под ногами, что вынюхиваете под моими мышками?
Да, я и правда решил понюхать свежесть, словно в ее слове она была другая, из другой тучи, и оказавшейся не моей. Я лишь пожалел ее мышек…
Страница 13 из 17
