Вернись с вернисажа… На этих современных выставках, вернисажах ли с саженными полотнами и оскальпированными скульптурами очень забавно отмерять сажени, подкачивая и глазные мышцы адреналином, и чем выпендрежнее художник или глиномес, тем потом дольше отмывать пивом бублики глаз от публики, которой тут тоже надо выпендриваться, выжимая из себя уже всякое этакое!
Добавить в моё избранное
64 мин, 46 сек 11101
Понятно, что изнутри та дама не могла это видеть практически, полагаясь, видимо, только на догматы логики, ну, или их стигматы, из-за чего я ей все простил, поскольку прежде и сам часто так обманывался, пребывая в другом храме, где одни заблуждения можно было менять только на другие, блуждая по склонам Парнаса по подножному корму Пегаса…
Холм, понятно, был тоже странноватый, раз я его сразу не заметил. Он был совсем пустой от прихожан, но уже снаружи, а наверх вилась, как огромный уж, каменистая тропинка, в самом конце которой можно было тоже заметить что-то подобное кресту, что им и оказалось, когда я нашел уже под ним две большие круглые булки хлеба, одной из которых можно было забивать гвозди в деревянные перекладины креста, зато второй можно было уже забить желудок до отказа, не оставив там места и этой сосущей пустоте, даже немного устранив и в суме пустоту, которую теперь я иногда ощущал и в голове, но забить которую уже было нечем, она только сильнее гудеть начинала, из-за чего я даже мог реально представить, как все то происходило, что я сам не очень помню: загудело, вонзилось, потом я, бац, клац ли лиц, сошел и упал — все! Потом, ночью, пустота и сосущее чувство голода в голове, но кормить меня уже вообще никто не собирался, в этом деле кухарок тоже нет, с этим я согласен был с ней, зная всю кухню…
— Теперь кухарки опять все заправляют даром государством…, — намекнула мне она, отложив универсальную приправу в сторону, на что-то, что понять мне было уже нечем, она ведь уже поставила мне диагноз, выставив за дверь, откуда я и направился на выставку, хотя мне так хотелось называть ее именно «Вернис… аж!». Но в тот час он был тоже закрыт, был тоже выставкой…
— Однако, этот крест все же лучше, — заметил я, прислонившись спиной к его теплой уже древесине, тоже цветом солнца. — На него, видимо, еще никто не восходил, не сходил с него, ну, кроме солнца лишь. А если и сошел Он, то еще лучше, крест без Него — это уже не орудие пытки, а цель, ну, прицел ли попыток! Странно, но из-за него почему-то и сам холм похож на церковь, но только наружную, а не внутреннюю, в которой ты сам словно внутренность. Все ведь крестом определяется? Да, когда на той церкви не было креста, она же была каким-то складом, как я вроде бы помню? А теперь там уже не мешки и мышки, а люди все же и совсем не смешные, смышленые… И холм этот я не заметил, пока не увидел его под крестом. Булочки только здесь побольше, потому что дедушки нет, наверно… И видно вокруг гораздо больше мест, почти сразу — все дороги, по которым можно идти, но здесь этого тоже не надо, поэтому можно и не смотреть, а лучше смотреть в себя, где теперь вообще ничего не видно, потому туда не надо ни сходить, ни восходить. Необычное это чувство — не надо! Там тоже было не надо многого, но самого этого чувства не было, а теперь даже его не надо, но зато оно есть, как есть и хлеб… Нет, оно еще не полное, еще надо посмотреть, как сходит и солнце с креста, а после этого уж…
— А это кто… съел наш хлеб? Ты что здесь делаешь?! — услышал я громкие голоса неких существ, стоявших надо мной, загораживая солнце, отчего сами они слегка светились по краям, особенно средний, длинноволосый и тоже с бородой… Да, теперь у них появились и лица, даже видны были их черные, по краям с окровавленными нитками рубашки.
— Теперь ничего не делаю, а до этого ел ваш, как вы сказали, хлеб, который для того и есть, — признался я честно, даже благодарно немного за наводящие вопросы. — Нет, только половину, но от половины, потому что этот зачерствел, пока я ел тот. Странно, если его не есть, то он есть… В той церкви мне корочкой только аппетит растравили, хоть я травку еще не пробовал… Ну, а раз тут церковь, значит, тут тоже хлебом угощают…
— Причащают чаще. Ты прав, мы думали, что ты просто не понимаешь, — добродушно уже так, ну, потому что и было уже душновато слегка, сказал бородатый, и они чуть отступили, открыв как раз духоту солнца, что все объясняло, а сами сели рядом на камни преткновения, наверно, ну, потому что не подводные.
— Нет, тут вы как раз не ошиблись, потому что я вообще ничего не понимаю — нечем, — честно признался я. — Это все ваш — видимо — крест, которым, я теперь уверен, солнце не зачеркнуть, раз он одного с ним цвета. Понимаете, как это здорово, когда что-то нельзя зачеркнуть, хотя можно разом — все? Пусть хотя бы солнце останется…
— И многое ты зачеркнул, — спросила одна из женщина, но тоже в рубашке, понимающе глядя на меня.
— Все, но только не просто крестом, а умом, с которого вдруг и сошел, как мне сказали, ну, а не верить я уже не мог, потому что не мог знать, раз ума нет, — пояснял я. — Ну, а его крест все же был и был красным, как роза, это уже я видел, а не чувствовал даже.
— Ты сидел в дурдоме? — поинтересовался второй из них.
Холм, понятно, был тоже странноватый, раз я его сразу не заметил. Он был совсем пустой от прихожан, но уже снаружи, а наверх вилась, как огромный уж, каменистая тропинка, в самом конце которой можно было тоже заметить что-то подобное кресту, что им и оказалось, когда я нашел уже под ним две большие круглые булки хлеба, одной из которых можно было забивать гвозди в деревянные перекладины креста, зато второй можно было уже забить желудок до отказа, не оставив там места и этой сосущей пустоте, даже немного устранив и в суме пустоту, которую теперь я иногда ощущал и в голове, но забить которую уже было нечем, она только сильнее гудеть начинала, из-за чего я даже мог реально представить, как все то происходило, что я сам не очень помню: загудело, вонзилось, потом я, бац, клац ли лиц, сошел и упал — все! Потом, ночью, пустота и сосущее чувство голода в голове, но кормить меня уже вообще никто не собирался, в этом деле кухарок тоже нет, с этим я согласен был с ней, зная всю кухню…
— Теперь кухарки опять все заправляют даром государством…, — намекнула мне она, отложив универсальную приправу в сторону, на что-то, что понять мне было уже нечем, она ведь уже поставила мне диагноз, выставив за дверь, откуда я и направился на выставку, хотя мне так хотелось называть ее именно «Вернис… аж!». Но в тот час он был тоже закрыт, был тоже выставкой…
— Однако, этот крест все же лучше, — заметил я, прислонившись спиной к его теплой уже древесине, тоже цветом солнца. — На него, видимо, еще никто не восходил, не сходил с него, ну, кроме солнца лишь. А если и сошел Он, то еще лучше, крест без Него — это уже не орудие пытки, а цель, ну, прицел ли попыток! Странно, но из-за него почему-то и сам холм похож на церковь, но только наружную, а не внутреннюю, в которой ты сам словно внутренность. Все ведь крестом определяется? Да, когда на той церкви не было креста, она же была каким-то складом, как я вроде бы помню? А теперь там уже не мешки и мышки, а люди все же и совсем не смешные, смышленые… И холм этот я не заметил, пока не увидел его под крестом. Булочки только здесь побольше, потому что дедушки нет, наверно… И видно вокруг гораздо больше мест, почти сразу — все дороги, по которым можно идти, но здесь этого тоже не надо, поэтому можно и не смотреть, а лучше смотреть в себя, где теперь вообще ничего не видно, потому туда не надо ни сходить, ни восходить. Необычное это чувство — не надо! Там тоже было не надо многого, но самого этого чувства не было, а теперь даже его не надо, но зато оно есть, как есть и хлеб… Нет, оно еще не полное, еще надо посмотреть, как сходит и солнце с креста, а после этого уж…
— А это кто… съел наш хлеб? Ты что здесь делаешь?! — услышал я громкие голоса неких существ, стоявших надо мной, загораживая солнце, отчего сами они слегка светились по краям, особенно средний, длинноволосый и тоже с бородой… Да, теперь у них появились и лица, даже видны были их черные, по краям с окровавленными нитками рубашки.
— Теперь ничего не делаю, а до этого ел ваш, как вы сказали, хлеб, который для того и есть, — признался я честно, даже благодарно немного за наводящие вопросы. — Нет, только половину, но от половины, потому что этот зачерствел, пока я ел тот. Странно, если его не есть, то он есть… В той церкви мне корочкой только аппетит растравили, хоть я травку еще не пробовал… Ну, а раз тут церковь, значит, тут тоже хлебом угощают…
— Причащают чаще. Ты прав, мы думали, что ты просто не понимаешь, — добродушно уже так, ну, потому что и было уже душновато слегка, сказал бородатый, и они чуть отступили, открыв как раз духоту солнца, что все объясняло, а сами сели рядом на камни преткновения, наверно, ну, потому что не подводные.
— Нет, тут вы как раз не ошиблись, потому что я вообще ничего не понимаю — нечем, — честно признался я. — Это все ваш — видимо — крест, которым, я теперь уверен, солнце не зачеркнуть, раз он одного с ним цвета. Понимаете, как это здорово, когда что-то нельзя зачеркнуть, хотя можно разом — все? Пусть хотя бы солнце останется…
— И многое ты зачеркнул, — спросила одна из женщина, но тоже в рубашке, понимающе глядя на меня.
— Все, но только не просто крестом, а умом, с которого вдруг и сошел, как мне сказали, ну, а не верить я уже не мог, потому что не мог знать, раз ума нет, — пояснял я. — Ну, а его крест все же был и был красным, как роза, это уже я видел, а не чувствовал даже.
— Ты сидел в дурдоме? — поинтересовался второй из них.
Страница 7 из 17
