Вернись с вернисажа… На этих современных выставках, вернисажах ли с саженными полотнами и оскальпированными скульптурами очень забавно отмерять сажени, подкачивая и глазные мышцы адреналином, и чем выпендрежнее художник или глиномес, тем потом дольше отмывать пивом бублики глаз от публики, которой тут тоже надо выпендриваться, выжимая из себя уже всякое этакое!
Добавить в моё избранное
64 мин, 46 сек 11102
— Нет, что ты, лежал, хоть там дур не было, там были только эти ангелы в белых халатах и даже в небесно голубых, — мне даже немного неудобно было и перед теми, которых тут не было, что их так назвали, ведь они были последними, кто — хоть и кололи меня уколами — были добры ко мне, что, конечно, некоторые и считают дуростью, но я-то не мог им отплатить злом, ведь у меня больше ничего и не было тогда. — Это мне сказали уже потом другие, те, кого я раньше считал ангелами, но после этого я ведь уже не мог что-то считать, раз я помню только само слово цифры, но при виде них самих у меня в голове начинается вихрь, она распухает, как снежный ком пурги, во время чего я, видимо, сильно похож на снеговика из ваты, если ту еще и зажечь… Понимаете, чтобы понять отсутствие ума, надо ведь быть тоже умным, а те ангелы были просто добрыми, они не могли быть и дурами…
— Что ж, брат, эту требу мы принесли своим богам, и если ты съел ее, то ты почти один из них, просто… не знаешь этого, — сказал задумчиво бородатый, и я даже позавидовал ему в этом немного, — ведь тебе сказать это некому. Ну, кто бы мог чему-то научить бога, подсказать ему что-то? Мы даже представляем их себе неверно верой, в меру своего ума, пытаясь восходить до них, прыгая выше головы… Да, а ты, видишь, сошел до нас с него, что опять же может сделать только бог… Ты нас очень обрадовал, мы ведь и пришли посмотреть, приняли они нашу требу или нет — ты принял! Тебе некуда идти?
— Что ты! Посмотри только: куда — можно! — Я не глядя обвел рукой все то, что уже видел до этого. — Просто мне никуда не надо, ну, может быть, пока, пока не появилось что-то нужное кому-то… Пока же я хочу увидеть, как и солнце сходит с креста, ну, потому что я хотел бы, чтобы и Он с него сошел, там Ему ужасно плохо… Если честно, мне на своем… было тоже не очень, я так рад был с него сойти, это я точно чувствую. Почему плохо? Ну, потому что он сам и видит, как он же… распинает — вспомнил, наконец, я слово — на себе сердце, тоже истекающее кровью прямо на него, вбивая в него гвозди якобы самопожертвования, хотя жертвой было оно, ведь оно лишь страдало за него, истекая внутренними слезами… Да, даже глаза иногда заливая… Какое ужасное слово я вспомнил, теперь уже его не забыть. Это было распятие, обращающее все вспять, оставляющее ли на распутье… Остается только его замалчивать, потому что во рту оно становится еще страшнее, его же там можно сделать разным, с разными смыслами, но мне и так больно за того человека, господина ли, как его те зовут, словно издеваясь над страдальцем, господином своих истязателей. Ему не позавидуешь, если Он при этом не сошел с ума, если Он все это понимает… Это ведь самая страшная мука — понимать ее! Это уже само терзает, когда и нет самих причин, отчего еще больнее, ведь этой болью уже не поделиться с причиной, ее даже нечем оправдать. Это кара, которой ты караешь сам себя за других, зная, что незаслуженно. И какое же при этом счастье — оправдание себя сумасшествием!
Я видел, как им трудно было сходить со своей церкви, как их ноги так и пытались повернуть назад, словно бы они тоже хотели сойти не просто с холма, но их время еще не пришло сюда вместе с ними, оно еще оставалось там, в главном их месте, в их уме, который у них был всегда с собой, почему у них и было то главное, куда они должны были сходить просто с холма. У меня это тоже было и убыло с улыбкой…
Схождение с восхождением…
Для меня все это главное теперь было в суме, где я все равно сам без ума не мог оказаться, поэтому его и не было нигде для меня. Оно было только само для себя, даже в отличие от хлеба, который могло преломить со мною моими руками, давая мне каждый раз ровно половину…
Поэтому я и мог спокойно дождаться того момента, когда солнце вновь оказалось на том кресте, приблизить момент чего я смог случайно, спустившись на середину склона холма, потому что мне все же не терпелось это увидеть. Когда я спустился еще ниже, то и оно тоже вместе со мной как бы сошло с того креста дальше и скрылось за куполом. Но когда я, очарованный видением, вновь стал подниматься на холм, то и солнце вместе со мной вновь начало восходить на крест и далее в небо. Не знаю, каким образом, но мы словно бы понимали друг друга, сходили и восходили одновременно, причем столько раз подряд, что оно неизбежно устало, но, к счастью, к тому времени мне уже некуда было дальше восходить, я взошел на вершину, не став подниматься на крест, хотя оно так и подталкивало меня на его, поэтому, слегка порозовев и бросив на меня усталый прощальный взор, сошло уже с креста окончательно, исчезнув даже с земли, убрав за собою и золотистую дорожку на море, по которой, возможно, приглашало и меня пойти за ним, но я бы не успел до нее даже долететь, столько между нами было нагромождено этих темных, непреодолимых глыб домов, кварталов, по улицам между которыми вились уже фиолетовые стоглазые змеи сумерек, глаза которых и светились почти так же, как у той кошки, но иногда их было столько много, что и сами змеи становились просто огненными чудищами, медленно ползущими по извивающимся вместе с ними улицам, переулкам, по пути заползая и в дома, изнутри тоже переполняемые золотом их света, все же не похожего на солнечный, как и цвет золотого креста.
— Что ж, брат, эту требу мы принесли своим богам, и если ты съел ее, то ты почти один из них, просто… не знаешь этого, — сказал задумчиво бородатый, и я даже позавидовал ему в этом немного, — ведь тебе сказать это некому. Ну, кто бы мог чему-то научить бога, подсказать ему что-то? Мы даже представляем их себе неверно верой, в меру своего ума, пытаясь восходить до них, прыгая выше головы… Да, а ты, видишь, сошел до нас с него, что опять же может сделать только бог… Ты нас очень обрадовал, мы ведь и пришли посмотреть, приняли они нашу требу или нет — ты принял! Тебе некуда идти?
— Что ты! Посмотри только: куда — можно! — Я не глядя обвел рукой все то, что уже видел до этого. — Просто мне никуда не надо, ну, может быть, пока, пока не появилось что-то нужное кому-то… Пока же я хочу увидеть, как и солнце сходит с креста, ну, потому что я хотел бы, чтобы и Он с него сошел, там Ему ужасно плохо… Если честно, мне на своем… было тоже не очень, я так рад был с него сойти, это я точно чувствую. Почему плохо? Ну, потому что он сам и видит, как он же… распинает — вспомнил, наконец, я слово — на себе сердце, тоже истекающее кровью прямо на него, вбивая в него гвозди якобы самопожертвования, хотя жертвой было оно, ведь оно лишь страдало за него, истекая внутренними слезами… Да, даже глаза иногда заливая… Какое ужасное слово я вспомнил, теперь уже его не забыть. Это было распятие, обращающее все вспять, оставляющее ли на распутье… Остается только его замалчивать, потому что во рту оно становится еще страшнее, его же там можно сделать разным, с разными смыслами, но мне и так больно за того человека, господина ли, как его те зовут, словно издеваясь над страдальцем, господином своих истязателей. Ему не позавидуешь, если Он при этом не сошел с ума, если Он все это понимает… Это ведь самая страшная мука — понимать ее! Это уже само терзает, когда и нет самих причин, отчего еще больнее, ведь этой болью уже не поделиться с причиной, ее даже нечем оправдать. Это кара, которой ты караешь сам себя за других, зная, что незаслуженно. И какое же при этом счастье — оправдание себя сумасшествием!
Я видел, как им трудно было сходить со своей церкви, как их ноги так и пытались повернуть назад, словно бы они тоже хотели сойти не просто с холма, но их время еще не пришло сюда вместе с ними, оно еще оставалось там, в главном их месте, в их уме, который у них был всегда с собой, почему у них и было то главное, куда они должны были сходить просто с холма. У меня это тоже было и убыло с улыбкой…
Схождение с восхождением…
Для меня все это главное теперь было в суме, где я все равно сам без ума не мог оказаться, поэтому его и не было нигде для меня. Оно было только само для себя, даже в отличие от хлеба, который могло преломить со мною моими руками, давая мне каждый раз ровно половину…
Поэтому я и мог спокойно дождаться того момента, когда солнце вновь оказалось на том кресте, приблизить момент чего я смог случайно, спустившись на середину склона холма, потому что мне все же не терпелось это увидеть. Когда я спустился еще ниже, то и оно тоже вместе со мной как бы сошло с того креста дальше и скрылось за куполом. Но когда я, очарованный видением, вновь стал подниматься на холм, то и солнце вместе со мной вновь начало восходить на крест и далее в небо. Не знаю, каким образом, но мы словно бы понимали друг друга, сходили и восходили одновременно, причем столько раз подряд, что оно неизбежно устало, но, к счастью, к тому времени мне уже некуда было дальше восходить, я взошел на вершину, не став подниматься на крест, хотя оно так и подталкивало меня на его, поэтому, слегка порозовев и бросив на меня усталый прощальный взор, сошло уже с креста окончательно, исчезнув даже с земли, убрав за собою и золотистую дорожку на море, по которой, возможно, приглашало и меня пойти за ним, но я бы не успел до нее даже долететь, столько между нами было нагромождено этих темных, непреодолимых глыб домов, кварталов, по улицам между которыми вились уже фиолетовые стоглазые змеи сумерек, глаза которых и светились почти так же, как у той кошки, но иногда их было столько много, что и сами змеи становились просто огненными чудищами, медленно ползущими по извивающимся вместе с ними улицам, переулкам, по пути заползая и в дома, изнутри тоже переполняемые золотом их света, все же не похожего на солнечный, как и цвет золотого креста.
Страница 8 из 17
