Вернись с вернисажа… На этих современных выставках, вернисажах ли с саженными полотнами и оскальпированными скульптурами очень забавно отмерять сажени, подкачивая и глазные мышцы адреналином, и чем выпендрежнее художник или глиномес, тем потом дольше отмывать пивом бублики глаз от публики, которой тут тоже надо выпендриваться, выжимая из себя уже всякое этакое!
Добавить в моё избранное
64 мин, 46 сек 11104
Было даже удивительно, как я выбрался оттуда живым, боясь даже кошки…
— Видимо, тогда ее там не было, это, наверно, уж тропинки и сполз туда для размножения, — предположил я, не видя уже его.
Смотрел я на них только потому, чтобы залечить страхом печаль от того, что я не смог помочь солнцу и дальше восходить, что я достиг своей вершины, и на крест восходил лишь в его лице, а в своем — не решился, что для него обернулось почти трагедией, ведь я-то все же сошел с ума на Землю, а не за нее, что она бы и сама могла сделать, должна была делать, не сваливая на других. С горечью я осознавал свою беспомощность, глядя, как запоздало гвозди звезд пробивают небосвод, хотя и мог вроде бы винить в этом холм, что было бы глупо делать даже умному, потому что холму это и не нужно было, раз на него восходят. Он-то мог и понять, что если бы он сам постоянно этим занимался, то он бы давно мог замучить солнце таким постоянным восхождением, отчего оно бы могло забраться на такие верха, которые мы даже представить не можем, а не только увидеть. Тут я и понял, кстати, почему земное восхождение может быть и опасным… Мне же это было простительно, солнце, может, на меня и не обиделось, а просто снисходительно в конце дало понять, что это все была игра его со мной, кого оно не принимает всерьез, не могло лишь просто так обидеть, ведь оно было таким добрым всегда, всегда возвращалось даже к тем, кто его не ждал, ни разу не обманув и тех, кто его любит, отвечая только добром на добро и даже на зло ночей, что и наш ум не всегда понимает, но что я все-таки смог почувствовать, мне уже не мешал скептицизм разума, да-да, этого одноразового ума, которому после него — хоть потоп, даже этой черной воды ночи, постепенно заливающей и гасящей огненных змей, оставляя лишь светляки неподвижных фонарей, да этих головастиков, изредка проскальзывающих по улочкам. Гасли и глаза домов, что меня уже не огорчало, ведь ни один из них не смотрел на меня приветливо, зазывно, не сказал вдруг «Вернис»… Мы считали друг друга мертвыми, слепыми ли, уже чужими. Уж, уже — это слово аж кусается… «… аж».
Мне потому и стало до ужаса страшно сходить туда одному, без солнца, отчего я тут же пожалел, что не побежал за ним, к его дорожке, за край которой мог бы ухватиться… Поэтому я вернулся к кресту, вновь оперся спиной о его еще теплое, словно живое древо, преломил еще раз пополам хлеб со своей сумой и впервые за столько дней спокойно заснул сам, что прежде за меня приходилось уже делать сну, которому я сопротивлялся до тех пор, пока он не сбивал меня где-нибудь с ног, подло ли подставив свою, скамейки ли в парке…
Сон пробуждения…
Словно в примирение сон на этот раз увел меня из этого города в другой, только лишь внешне напоминающий этот: изгибами отдельных линий, подобием некоторых фигур, отдельными элементами архитектуры редких старинных зданий, которые еще можно было как-то запомнить, — но в целом он был неузнаваем даже днем, когда я там и оказался и, вроде бы, даже вновь умным, то есть, не сомневающимся или свято заблуждающимся в этом. Странно, но я не сомневался и в том, что это был мой город, из-за чего потом и понял, что и в остальном я заблуждался по наивности, хотя в этот раз это было даже приятно, мне нравилось быть умным здесь, то есть, понимать простоту других адекватно…
Улицы только со стороны, из-за домов могли казаться такими же узкими, как само это слово, но едва я выходил на них, как они распахивались широкими проспектами с тротуарами, подобными тем дорогам, не говоря уж о зеленых газонах, обращавших эти тротуары в тенистые аллеи с множеством лавочек, что мне напоминало нечто… Нет, это был не тот город, старинные, массивные дома были здесь музейной редкостью, то есть, музеями, а остальные же изумляли воздушностью и свободой архитектуры, а также ее разнообразием… Повсюду было множество самых невероятных фонтанов, в струях которых на солнце всеми цветами радуги играли мириады алмазных капель, не нуждавшихся ни в какой подсветке… Машин я почти не видел, но повсюду не просто шли куда-то, а просто гуляли люди в светлых и ярких одеждах, с открытыми лицами и ясными взглядами, словно бы не смотрящими, а освещающими тебя своим светом, в котором даже читались простые и добрые мысли: «Приветствуем тебя, незнакомец!», «Ты прекрасно выглядишь, парень!», «Рады тебя видеть, дружище!», «Если бы я не была замужем»……
Больше слов и не надо было, потому что все становилось понятным, да и эти я просто додумывал, пытаясь покороче сформулировать то многое, чем были полны их взгляды, приветственные кивки, взмахи рукой, изгибы бровей…
Иногда у питьевых фонтанчиков с газированной водой, так смешно шибавшей в нос сна, можно было и переброситься с кем-то несколькими фразами об этом чудесной городе, о прекрасном мире, его окружающем, а часто и о том, как я изменился даже за эти пять минут, менялся ли на их глазах…
— Видимо, тогда ее там не было, это, наверно, уж тропинки и сполз туда для размножения, — предположил я, не видя уже его.
Смотрел я на них только потому, чтобы залечить страхом печаль от того, что я не смог помочь солнцу и дальше восходить, что я достиг своей вершины, и на крест восходил лишь в его лице, а в своем — не решился, что для него обернулось почти трагедией, ведь я-то все же сошел с ума на Землю, а не за нее, что она бы и сама могла сделать, должна была делать, не сваливая на других. С горечью я осознавал свою беспомощность, глядя, как запоздало гвозди звезд пробивают небосвод, хотя и мог вроде бы винить в этом холм, что было бы глупо делать даже умному, потому что холму это и не нужно было, раз на него восходят. Он-то мог и понять, что если бы он сам постоянно этим занимался, то он бы давно мог замучить солнце таким постоянным восхождением, отчего оно бы могло забраться на такие верха, которые мы даже представить не можем, а не только увидеть. Тут я и понял, кстати, почему земное восхождение может быть и опасным… Мне же это было простительно, солнце, может, на меня и не обиделось, а просто снисходительно в конце дало понять, что это все была игра его со мной, кого оно не принимает всерьез, не могло лишь просто так обидеть, ведь оно было таким добрым всегда, всегда возвращалось даже к тем, кто его не ждал, ни разу не обманув и тех, кто его любит, отвечая только добром на добро и даже на зло ночей, что и наш ум не всегда понимает, но что я все-таки смог почувствовать, мне уже не мешал скептицизм разума, да-да, этого одноразового ума, которому после него — хоть потоп, даже этой черной воды ночи, постепенно заливающей и гасящей огненных змей, оставляя лишь светляки неподвижных фонарей, да этих головастиков, изредка проскальзывающих по улочкам. Гасли и глаза домов, что меня уже не огорчало, ведь ни один из них не смотрел на меня приветливо, зазывно, не сказал вдруг «Вернис»… Мы считали друг друга мертвыми, слепыми ли, уже чужими. Уж, уже — это слово аж кусается… «… аж».
Мне потому и стало до ужаса страшно сходить туда одному, без солнца, отчего я тут же пожалел, что не побежал за ним, к его дорожке, за край которой мог бы ухватиться… Поэтому я вернулся к кресту, вновь оперся спиной о его еще теплое, словно живое древо, преломил еще раз пополам хлеб со своей сумой и впервые за столько дней спокойно заснул сам, что прежде за меня приходилось уже делать сну, которому я сопротивлялся до тех пор, пока он не сбивал меня где-нибудь с ног, подло ли подставив свою, скамейки ли в парке…
Сон пробуждения…
Словно в примирение сон на этот раз увел меня из этого города в другой, только лишь внешне напоминающий этот: изгибами отдельных линий, подобием некоторых фигур, отдельными элементами архитектуры редких старинных зданий, которые еще можно было как-то запомнить, — но в целом он был неузнаваем даже днем, когда я там и оказался и, вроде бы, даже вновь умным, то есть, не сомневающимся или свято заблуждающимся в этом. Странно, но я не сомневался и в том, что это был мой город, из-за чего потом и понял, что и в остальном я заблуждался по наивности, хотя в этот раз это было даже приятно, мне нравилось быть умным здесь, то есть, понимать простоту других адекватно…
Улицы только со стороны, из-за домов могли казаться такими же узкими, как само это слово, но едва я выходил на них, как они распахивались широкими проспектами с тротуарами, подобными тем дорогам, не говоря уж о зеленых газонах, обращавших эти тротуары в тенистые аллеи с множеством лавочек, что мне напоминало нечто… Нет, это был не тот город, старинные, массивные дома были здесь музейной редкостью, то есть, музеями, а остальные же изумляли воздушностью и свободой архитектуры, а также ее разнообразием… Повсюду было множество самых невероятных фонтанов, в струях которых на солнце всеми цветами радуги играли мириады алмазных капель, не нуждавшихся ни в какой подсветке… Машин я почти не видел, но повсюду не просто шли куда-то, а просто гуляли люди в светлых и ярких одеждах, с открытыми лицами и ясными взглядами, словно бы не смотрящими, а освещающими тебя своим светом, в котором даже читались простые и добрые мысли: «Приветствуем тебя, незнакомец!», «Ты прекрасно выглядишь, парень!», «Рады тебя видеть, дружище!», «Если бы я не была замужем»……
Больше слов и не надо было, потому что все становилось понятным, да и эти я просто додумывал, пытаясь покороче сформулировать то многое, чем были полны их взгляды, приветственные кивки, взмахи рукой, изгибы бровей…
Иногда у питьевых фонтанчиков с газированной водой, так смешно шибавшей в нос сна, можно было и переброситься с кем-то несколькими фразами об этом чудесной городе, о прекрасном мире, его окружающем, а часто и о том, как я изменился даже за эти пять минут, менялся ли на их глазах…
Страница 9 из 17
