— Папка, а папка, а куда ночью солнце заходит?
Добавить в моё избранное
59 мин, 15 сек 11174
Вдали запели птички, как бы принося дань началу нового дня. Да только среди деревьев леса, не было места солнцу, как нет места черту в церкви.
— Пап, а пап, а если коммунизм победит, что с нами будет?
— Да что будет, поделят все. Хоть неделю на огороде борону тягаешь, хоть семечки лускаешь, все одно, одинаково все получать будут. «По справедливости» говорят. Чтоб неладно им было, чтоб они в аду горели, что их руки и ноги отсохли, чтоб они сорняки вместо урожая получали. Чего решили, а?
— Не надо папка, мы им не позволим!
— Мал ты еще, такие вопросы решать, спрячем Игната (прости господи, что потревожили его) там видно будет. Но коммунисты очень хитры, как лисы! Им палец в рот не клади вмиг оттяпают. Они что-то придумают. Будь они трижды неладны. Всяких колдунов хватало, у Ленина картотека есть, где все записаны, и мы с тобой, и мамка наша отмечена у него, когда родился, чем живем и прочее. И нечистые там есть, посмотрит по бумагам, пошлет своих солдат, ему в миг их достанут. А мы так, подневольные!
— Может нам в лесу остаться жить!
— Ты что, сынок, мы Москаленки никогда не прятались, у тебя ведь и сестренка маленькая в люльке дома спит, куда ейной в лесу быть. Мы все в деревне переживем!
Мешок очутился около влажной травы и отец от тяжелой ноши вытер со лба пот. Сын присел на корточки и стал собирать травинки.
— Не рви ее, здесь она поганая, прокляли ее. От сока в сон клонит, а в лесу спать нельзя. И дальше нам идти тоже — топи. Мы здесь мешок кинем, он потонет скоро, — отец толкнул двумя руками мешок. Его вес стал прижимать траву, вскоре он вошел ровно в половину, а мгновением позже от мешка не осталось и следа, -вишь сын, как подло земля поступает, кто другой стал бы вмиг потонул бы. Ну что домой нам пора, мать заждалась уже.
Отец Митрофан поправил рясу, начистил крест и внимательно изучил бумагу, что привез почтальон из города. Красивым, ровным подчерком убедительно просилось прибыть в Москву в военную комендатуру, 27 июня 1920 года. Написано это было на потрепанной бумаге, с какими то жирными пятнами. Цель вызова в бумаге не значилась.
А вообще Митрофан, хороший мужик, добрый. Вон годков эдак двадцать назад, взял из приюта девочку, хиленька была, кушала плохо, да и выглядела неважно, кто теперь скажет, что это про Наташку-красавицу нашу, разговор. Всему понемногу учил ее, и грамоте, и по хозяйству рассказывал, и манеры хорошие объяснил. Но беда в том, что отец Митрофан не женатый был, не положено, и детишек своих не имел, но как говорят, что Бог не делает все к лучшему, вот зато Наташу, как собственное дитя полюбил! И что было бы, если бы тогда не взял ее? А? Скребло на сердце у старика, далеко он уходил, быстро иль надолго не знал он. Но доченьку свою любимую на соседей оставил, хоть и взросла она, приглядите люди добрые, не забудет этого вам Митрофан.
Свернул отец Митрофан, священник большеразрушинский на дорогу, что на станицу ведет, глядь а вслед ему Емелька Воробьев бежит.
— Добрый день, батюшка!
— Здрав будь, Емеля, куда спешишь? — спросил отец Митрофан участливым тоном.
— На станицу, батюшка, я в Москву еду… в коммунизм вступать буду!
— Бог помилуй, не рехнулся ли ты, дитя великовозрастное, к красной заразе на службу идтить?
— Я батюшка, заработаю денег, родню отселя вывезу, на Наташке женюсь!
— Э, какой прыткий? Это заслужить надо, я доченьку свою за первого встречного не выдам, — отец Митрофан немного растерялся, и уставился своими маленькими, добрыми глазками на Емелю.
— Да что вы батюшка, какой же я чужой, свойский я, чай в одном селе живем, да и вырос я на глазах ваших, и в церковь ходил в воскресенье, какой же чужой?
— А кто знает, что у чумы красной на уме, может и тебя Емеля уже к себе прибрали, а? Иль ты, почему идешь? Я ведь тоже к коммунистам иду, но принуждают меня, а ты по глупости своей. Хоть и мельницу забрали прихвостни Никодимовы у вас, но разве это повод? Такой здоровый парень и руки опустил! Тебе здесь жить надо, а не по городам ездить, — священник остановился на минуту и поднял голову вверх, — Боже, наставь на путь истинный твоего раба Емельяна.
— Простите отец Митрофан, но нам ведь по пути, так что не серчайте сильно на меня, да и я вам по дороге сгожусь, помогу чем получится, — немного огорченно обратился Емеля.
— Хороший ты парень, хоть и с тараканами в голове, но что с тебя возьмешь, вместе пойдем, там что нибудь и придумаем.
Незаметно за разговором от них отдалилась деревня и по левую сторону предстала необъятная пахота, где уже вовсю готовились к новому урожаю. По небольшой изрытой копытами лошадей и колес дороге, шли они, чтобы на попутках всяких добраться до Москвы. Но им было уже все равно, да и не узнали бы они, что в деревню ворвались анархисты, и грозя жителям выдать добро свое, сожгли церковь, где Митрофан заведовал.
— Пап, а пап, а если коммунизм победит, что с нами будет?
— Да что будет, поделят все. Хоть неделю на огороде борону тягаешь, хоть семечки лускаешь, все одно, одинаково все получать будут. «По справедливости» говорят. Чтоб неладно им было, чтоб они в аду горели, что их руки и ноги отсохли, чтоб они сорняки вместо урожая получали. Чего решили, а?
— Не надо папка, мы им не позволим!
— Мал ты еще, такие вопросы решать, спрячем Игната (прости господи, что потревожили его) там видно будет. Но коммунисты очень хитры, как лисы! Им палец в рот не клади вмиг оттяпают. Они что-то придумают. Будь они трижды неладны. Всяких колдунов хватало, у Ленина картотека есть, где все записаны, и мы с тобой, и мамка наша отмечена у него, когда родился, чем живем и прочее. И нечистые там есть, посмотрит по бумагам, пошлет своих солдат, ему в миг их достанут. А мы так, подневольные!
— Может нам в лесу остаться жить!
— Ты что, сынок, мы Москаленки никогда не прятались, у тебя ведь и сестренка маленькая в люльке дома спит, куда ейной в лесу быть. Мы все в деревне переживем!
Мешок очутился около влажной травы и отец от тяжелой ноши вытер со лба пот. Сын присел на корточки и стал собирать травинки.
— Не рви ее, здесь она поганая, прокляли ее. От сока в сон клонит, а в лесу спать нельзя. И дальше нам идти тоже — топи. Мы здесь мешок кинем, он потонет скоро, — отец толкнул двумя руками мешок. Его вес стал прижимать траву, вскоре он вошел ровно в половину, а мгновением позже от мешка не осталось и следа, -вишь сын, как подло земля поступает, кто другой стал бы вмиг потонул бы. Ну что домой нам пора, мать заждалась уже.
Отец Митрофан поправил рясу, начистил крест и внимательно изучил бумагу, что привез почтальон из города. Красивым, ровным подчерком убедительно просилось прибыть в Москву в военную комендатуру, 27 июня 1920 года. Написано это было на потрепанной бумаге, с какими то жирными пятнами. Цель вызова в бумаге не значилась.
А вообще Митрофан, хороший мужик, добрый. Вон годков эдак двадцать назад, взял из приюта девочку, хиленька была, кушала плохо, да и выглядела неважно, кто теперь скажет, что это про Наташку-красавицу нашу, разговор. Всему понемногу учил ее, и грамоте, и по хозяйству рассказывал, и манеры хорошие объяснил. Но беда в том, что отец Митрофан не женатый был, не положено, и детишек своих не имел, но как говорят, что Бог не делает все к лучшему, вот зато Наташу, как собственное дитя полюбил! И что было бы, если бы тогда не взял ее? А? Скребло на сердце у старика, далеко он уходил, быстро иль надолго не знал он. Но доченьку свою любимую на соседей оставил, хоть и взросла она, приглядите люди добрые, не забудет этого вам Митрофан.
Свернул отец Митрофан, священник большеразрушинский на дорогу, что на станицу ведет, глядь а вслед ему Емелька Воробьев бежит.
— Добрый день, батюшка!
— Здрав будь, Емеля, куда спешишь? — спросил отец Митрофан участливым тоном.
— На станицу, батюшка, я в Москву еду… в коммунизм вступать буду!
— Бог помилуй, не рехнулся ли ты, дитя великовозрастное, к красной заразе на службу идтить?
— Я батюшка, заработаю денег, родню отселя вывезу, на Наташке женюсь!
— Э, какой прыткий? Это заслужить надо, я доченьку свою за первого встречного не выдам, — отец Митрофан немного растерялся, и уставился своими маленькими, добрыми глазками на Емелю.
— Да что вы батюшка, какой же я чужой, свойский я, чай в одном селе живем, да и вырос я на глазах ваших, и в церковь ходил в воскресенье, какой же чужой?
— А кто знает, что у чумы красной на уме, может и тебя Емеля уже к себе прибрали, а? Иль ты, почему идешь? Я ведь тоже к коммунистам иду, но принуждают меня, а ты по глупости своей. Хоть и мельницу забрали прихвостни Никодимовы у вас, но разве это повод? Такой здоровый парень и руки опустил! Тебе здесь жить надо, а не по городам ездить, — священник остановился на минуту и поднял голову вверх, — Боже, наставь на путь истинный твоего раба Емельяна.
— Простите отец Митрофан, но нам ведь по пути, так что не серчайте сильно на меня, да и я вам по дороге сгожусь, помогу чем получится, — немного огорченно обратился Емеля.
— Хороший ты парень, хоть и с тараканами в голове, но что с тебя возьмешь, вместе пойдем, там что нибудь и придумаем.
Незаметно за разговором от них отдалилась деревня и по левую сторону предстала необъятная пахота, где уже вовсю готовились к новому урожаю. По небольшой изрытой копытами лошадей и колес дороге, шли они, чтобы на попутках всяких добраться до Москвы. Но им было уже все равно, да и не узнали бы они, что в деревню ворвались анархисты, и грозя жителям выдать добро свое, сожгли церковь, где Митрофан заведовал.
Страница 3 из 17
