В школе-госпитале для девочек города Предел содержаться подростки, чья социальная опасность доказана и не вызывает сомнений. Они определены сюда по решению суда за совершение особо тяжких преступлений. В основном — детоубийцы и те, кто избавился от своих родителей, учителей или одноклассников…
Добавить в моё избранное
56 мин, 21 сек 5286
Почти сразу к ней подошла Саша:
— Рут. Это ничего, ты не обижайся. Здесь всегда наказывают, виновата ты или нет. Кстати, ты получила отличный шанс осмотреться. Прикинуть что тут к чему. Никто не следит за тобой — ходи где хочешь, смотри что хочешь, только швабру и ведро с собой таскай. Вот Жанет во время дежурств всегда подслушивает, о чем воспиталки шепчутся. Очень интересно. Все. Я бегу, а то и тебе и мне влетит.
Вход на лестницу, ведущую на второй этаж, находился за плотно закрытой дверью, но она не была звуконепроницаемой. Стекло на двери закрыто белой шторкой, она чуть колышется, едва заметно шевелятся накрахмаленные складки. Какие-то звуки доносятся с той стороны, едва различимые, высокие, тягучие.
Любопытство и страх — сиамские близнецы, паразитирующие друг на друге. Они всегда рядом, особенно если тебе 14 лет. И Рут оставляет ведро и швабру, подходит ближе. Медленно, как во сне. В том самом сне, посетившем ее в первую ночь здесь. Белоснежная ткань колышется, едва заметно, и Рут понимает, что это всего лишь воздух из кондиционера, расположенного по ту сторону…
Она оглядывается. В коридоре никого нет. Девочки гуляют в саду или смотрят разрешенные передачи по телевизору. Те, в которых нет секса, насилия, боли, грусти. Которые не могут вызвать страха. И вообще никаких чувств не могут вызвать. От таких передач только хуже, думала Рут. Ведь нельзя заставить себя уснуть, нельзя перестать быть подростком, перестать мечтать, не лететь на огни святого Эльма зная, что они сожгут тебя. Но если не они — то что-то другое все равно разрушит эти крылья — крылья ночной бабочки. Уродливые, пыльные, похожие на гниющие тряпки.
И Рут прижимает ухо к двери. Шорохи и скрежет по ту сторону. Накрахмаленная ткань легонько стучит по стеклу. Рут слышит дыхание. Чудовищно громкое, словно какой-то огромный зверь прижался к двери по ту сторону. Но все же оно доносится издалека. Это дыхание слишком размеренное и четкое, чтобы быть человеческим.
И вдруг совсем близко зазвучала песня. Рут замерла. Ужас и восхищение, предчувствие близкого конца и потусторонняя притягательность этого голоса сковали ее. Высокое нечеловечески чистое сопрано завораживало и убаюкивало. Ведь то, что находилось по ту сторону, пело колыбельную…
Первый луч осыпал небо розовую пудрой.
Если глазки не откроешь — не наступит утро.
Колыхайся в колыбели,
Слушай песни коростели.
Колыхайся, колыхайся,
Никогда не просыпайся…
И что-то коснулось стекла по ту сторону двери. Рут не хотела смотреть, но опасное любопытство заставило ее поднять взгляд.
В коридоре пахло дезинфицирующим составом и лекарствами. Освежителями воздуха, пыльцой цветов. Все эти цветы — гибриды. Продукты генной инженерии. Они не могут размножаться. Им не нужна пыльца. Срок их жизни строго ограничен, о них заботятся, за ними ухаживают, но только до тех пор, пока лепестки не опали, не облетели листья.
Призрачная рука прижала занавеску к стеклу. Сквозь накрахмаленную ткань угадывалась ладонь, маленькие дрожащие пальцы. Пальцы призрака, ведь не слышно было шагов, и тень не падала на шторку. Только рука и голос.
— Ты спишь? — послышался шепот с той стороны, столь же нежный, высокий и нечеловечески прекрасный, как песня.
Рут отпрянула, попятилась.
— Ты спишь? Ты спишь? Спишь?
Рут бросилась в свою комнату, захлопнула дверь, прижалась к ней спиной. Лиза была здесь, но как всегда ничего не сказала. Она вообще никак не отреагировала на появление запыхавшейся, бледной, смертельно перепуганной Рут. Стояла у окна, расчесывала волосы. Лиза не ходила смотреть телевизор, а в саду гуляла только тогда, когда ей напоминала об этом воспитательница. Эта растительная невозмутимость соседки привела Рут в чувство. Она отдышалась и снова вышла в коридор.
По-прежнему вокруг было пусто и тихо. И когда Рут подошла к двери, ведущей на лестницу, страх прошел. По ту сторону было тихо и мертво. Только накрахмаленная белая занавесочка шевелилась и в общей комнате за поворотом коридора шел телевизор. Рут взяла ведро и швабру и пошла туда, где были воспитательницы и бодрствующие девочки.
В школе всегда было так чисто — некто и не заметит, что Рут не вымыла значительный участок коридора. Она вообще была уверена, что ночью сюда запускают роботов-уборщиков, собранных в исправительной тюрьме для взрослых.
Чтобы не прислушиваться к дурацкой слезливой песенке из телевизора и забыть инфернальную колыбельную, Рут тихонько напевала:
Каждый сон палача -
Инкарнация плахи.
Под ногами проспект
Извивается в страхе.
Тихий шаг,
Никогда не рождающий эхо.
Между шторами ночи
Зияет прореха.
В этой жажде Луна -
Будто след от укуса.
Ваша кровь
Никогда не лишается вкуса.
— Рут. Это ничего, ты не обижайся. Здесь всегда наказывают, виновата ты или нет. Кстати, ты получила отличный шанс осмотреться. Прикинуть что тут к чему. Никто не следит за тобой — ходи где хочешь, смотри что хочешь, только швабру и ведро с собой таскай. Вот Жанет во время дежурств всегда подслушивает, о чем воспиталки шепчутся. Очень интересно. Все. Я бегу, а то и тебе и мне влетит.
Вход на лестницу, ведущую на второй этаж, находился за плотно закрытой дверью, но она не была звуконепроницаемой. Стекло на двери закрыто белой шторкой, она чуть колышется, едва заметно шевелятся накрахмаленные складки. Какие-то звуки доносятся с той стороны, едва различимые, высокие, тягучие.
Любопытство и страх — сиамские близнецы, паразитирующие друг на друге. Они всегда рядом, особенно если тебе 14 лет. И Рут оставляет ведро и швабру, подходит ближе. Медленно, как во сне. В том самом сне, посетившем ее в первую ночь здесь. Белоснежная ткань колышется, едва заметно, и Рут понимает, что это всего лишь воздух из кондиционера, расположенного по ту сторону…
Она оглядывается. В коридоре никого нет. Девочки гуляют в саду или смотрят разрешенные передачи по телевизору. Те, в которых нет секса, насилия, боли, грусти. Которые не могут вызвать страха. И вообще никаких чувств не могут вызвать. От таких передач только хуже, думала Рут. Ведь нельзя заставить себя уснуть, нельзя перестать быть подростком, перестать мечтать, не лететь на огни святого Эльма зная, что они сожгут тебя. Но если не они — то что-то другое все равно разрушит эти крылья — крылья ночной бабочки. Уродливые, пыльные, похожие на гниющие тряпки.
И Рут прижимает ухо к двери. Шорохи и скрежет по ту сторону. Накрахмаленная ткань легонько стучит по стеклу. Рут слышит дыхание. Чудовищно громкое, словно какой-то огромный зверь прижался к двери по ту сторону. Но все же оно доносится издалека. Это дыхание слишком размеренное и четкое, чтобы быть человеческим.
И вдруг совсем близко зазвучала песня. Рут замерла. Ужас и восхищение, предчувствие близкого конца и потусторонняя притягательность этого голоса сковали ее. Высокое нечеловечески чистое сопрано завораживало и убаюкивало. Ведь то, что находилось по ту сторону, пело колыбельную…
Первый луч осыпал небо розовую пудрой.
Если глазки не откроешь — не наступит утро.
Колыхайся в колыбели,
Слушай песни коростели.
Колыхайся, колыхайся,
Никогда не просыпайся…
И что-то коснулось стекла по ту сторону двери. Рут не хотела смотреть, но опасное любопытство заставило ее поднять взгляд.
В коридоре пахло дезинфицирующим составом и лекарствами. Освежителями воздуха, пыльцой цветов. Все эти цветы — гибриды. Продукты генной инженерии. Они не могут размножаться. Им не нужна пыльца. Срок их жизни строго ограничен, о них заботятся, за ними ухаживают, но только до тех пор, пока лепестки не опали, не облетели листья.
Призрачная рука прижала занавеску к стеклу. Сквозь накрахмаленную ткань угадывалась ладонь, маленькие дрожащие пальцы. Пальцы призрака, ведь не слышно было шагов, и тень не падала на шторку. Только рука и голос.
— Ты спишь? — послышался шепот с той стороны, столь же нежный, высокий и нечеловечески прекрасный, как песня.
Рут отпрянула, попятилась.
— Ты спишь? Ты спишь? Спишь?
Рут бросилась в свою комнату, захлопнула дверь, прижалась к ней спиной. Лиза была здесь, но как всегда ничего не сказала. Она вообще никак не отреагировала на появление запыхавшейся, бледной, смертельно перепуганной Рут. Стояла у окна, расчесывала волосы. Лиза не ходила смотреть телевизор, а в саду гуляла только тогда, когда ей напоминала об этом воспитательница. Эта растительная невозмутимость соседки привела Рут в чувство. Она отдышалась и снова вышла в коридор.
По-прежнему вокруг было пусто и тихо. И когда Рут подошла к двери, ведущей на лестницу, страх прошел. По ту сторону было тихо и мертво. Только накрахмаленная белая занавесочка шевелилась и в общей комнате за поворотом коридора шел телевизор. Рут взяла ведро и швабру и пошла туда, где были воспитательницы и бодрствующие девочки.
В школе всегда было так чисто — некто и не заметит, что Рут не вымыла значительный участок коридора. Она вообще была уверена, что ночью сюда запускают роботов-уборщиков, собранных в исправительной тюрьме для взрослых.
Чтобы не прислушиваться к дурацкой слезливой песенке из телевизора и забыть инфернальную колыбельную, Рут тихонько напевала:
Каждый сон палача -
Инкарнация плахи.
Под ногами проспект
Извивается в страхе.
Тихий шаг,
Никогда не рождающий эхо.
Между шторами ночи
Зияет прореха.
В этой жажде Луна -
Будто след от укуса.
Ваша кровь
Никогда не лишается вкуса.
Страница 7 из 16
