Ад — территория избранных, Рай — территория нищих… Поэт-мистик Иван Неклюдов.
Добавить в моё избранное
48 мин, 27 сек 12969
Забылась даже первая строчка стихотворения про русь.
Как-то само собой всё вдруг смолкло — наступило неприятное лунное молчание. Тиша совсем запутался во времени. Сколько он стоит у изгороди? Может, пять минут, а может, уже целый час…
Наконец, Покукаев нашёл в себе силы отлипнуть от ограды. Сил нагнуться за упавшей шапкой в его развинченном существе не нашлось, и эта облезлая хонориковая шапка осталась возле редакционных ворот.
Потом Тиша ни с того ни с сего очутился на территории какой-то стройки, в издевательском заснеженном лабиринте канав, ям, куч мусора и строительных будок… С четырёх сторон мёртвыми громадами высились недостроенные многоэтажки. И ничто, кроме размазанного сонного света Луны, не освещало больше эту чёрную дыру. Ни единого огонька. Ни единой путеводной звезды.
Тиша понял, что погиб. Он горько заплакал, жалобно заматерился… Налетевший ветер презрительно подвыл тишиным причитаниям и тут же умчался прочь.
«Как жаль, что я не ветер… Не могу вот так запросто унестись отсюда», — бредил Покукаев. Его обступил неописуемый надвселенский мрак, и не было во мраке ни покоя, ни уюта… Могильная бездна, где носятся слепые чёрные ветры, и иней безвременья покрывает кости. Шаг в сторону (если сумеешь его сделать) — и сорвёшься в пустоту, в голодную злую беспредельность.
Покукаеву до чумной одури стало жалко себя. Задрав небритое, залитое стылыми слезами лицо к Луне, он завыл во тьму. Жалостным, визгливым паскудным воем — как мелкий бес, которому отдавили его голый крысячий хвост.
— Помогите! Кто-нибудь! Вытащите меня отсюда! Заберите меня домой!
В ответ из непонятных глубин призрачного квартала, откуда-то со стороны ближайшего к Покукаеву долгостроя раздался злорадный хохот. Вокруг покукаевской плеши кривой изгородью встопорщились остатки волос.
Весь светящийся, будто глубоководная медуза, выплыл из темноты Шебуршёнов. По-нездешнему страшен был поэт, и крался он к Покукаеву с кривым басурманским ножиком в мерцающей руке. Недобрым чуждым огнём горели круглые глаза, нечеловеческий хохот вихрился вокруг утлой фигуры.
— Сгинь, сатана! Уйди от меня, нечистое отродье!
Упав на колени, Тиша начал быстренько и судорожно креститься. Пальцы левой его руки, толстые и неловкие, нащупывали под одеждой крестик.
— Спасения ищешь? От меня? От Бога скрыться надумал? Ах ты, мясо…
Голос Аркадия, клокочущий и рыкающий, окончательно раздавил Покукаева. Смысл и понимание отступились от него, и беспощадный кровяной гул взорвал мозги.
Сияющее алым лезвие вскрыло тишино горло, будто устрицу. Луна и звёзды вспыхнули на прощание алкогольными бриллиантами, мир содрогнулся и отплыл в неизвестную черноту.
Вновь примчался ветер и радостно закрутил безумную снеговую кисть, рисуя на полотне ночи белые иероглифы. Иероглифы складывались в причудливую повесть о вечной головоломке, о великом разделении. Повесть, прочитать которую глупый Тимофей Покукаев так и не успел.
К утру одинокая кровь превратилась в снег. Белый холмик на заброшенной стройке остался ждать весны.
Аркадий Шебуршёнов был умиротворён. Тревога и беспокойство более не всплывали бесстыдными утопленниками на поверхность жизни. Они гнили себе тихонечко на самом дне — не смущая аркашиного духа, не путаясь в мыслях. И мысли Аркадия теперь стали твёрдые и прямые. Эрегированные. Так что, Шебуршёнов готов был пронзать и насиловать любую проблему, любую идею.
Впрочем, уничтожение Покукаева, чьё сердце Аркадий высушил в духовке и носил теперь в кармане, каждый день откусывая по кусочку, было лишь первым шагом на пути Великого Открытия. Шёпот иных миров стал громче и настойчивее. От Аркадия требовали сумбурной сверхбожественности. «Мало быть Великим Богом каннибалов. Надо стремиться к тоталитарному абсолюту, к законченности кошмара и к началу хаотической гармонии», — так мыслил Шебуршёнов, закусывая портвейн твёрдым кусочком покукаевского сердца.
Чтобы ублажить Счастливое Лезвие (этим именем стал называть клинок Аркадий), несколько раз в неделю устраивалась охота. Шебуршёнов тихонько заманивал домой знакомых литераторов, грязных уличных девок и беспризорников. Он обещал им деньги, выпивку и наркоту в обмен на интимные услуги. До интимных услуг дело, как правило, не доходило: доверчивые ублюдки сперва познавали неожиданную прелесть удавки, а затем навсегда расставались со своими сердцами. Аркадий и Счастливое Лезвие астрально разжирели, наполнились кровью и плотью. Съеденные сердца бились в сдвоенном крепком естестве молоточками игрушечных кузниц.
Квартира Шебуршёнова каждый день открывала новые выходы в протосмерть. Глаза осязаемых теней вырастали из мрачных пространственных провалов. Тонкие волосатые когти-стилеты тихо разрезали ширмы между вселенскими пустотами. Хищный чувственный ветер сатанинской кристаллизации сквозил в разрезы и наполнял Аркадия — подобно тому, как терпеливое детское дыхание наполняет воздушный шар.
Как-то само собой всё вдруг смолкло — наступило неприятное лунное молчание. Тиша совсем запутался во времени. Сколько он стоит у изгороди? Может, пять минут, а может, уже целый час…
Наконец, Покукаев нашёл в себе силы отлипнуть от ограды. Сил нагнуться за упавшей шапкой в его развинченном существе не нашлось, и эта облезлая хонориковая шапка осталась возле редакционных ворот.
Потом Тиша ни с того ни с сего очутился на территории какой-то стройки, в издевательском заснеженном лабиринте канав, ям, куч мусора и строительных будок… С четырёх сторон мёртвыми громадами высились недостроенные многоэтажки. И ничто, кроме размазанного сонного света Луны, не освещало больше эту чёрную дыру. Ни единого огонька. Ни единой путеводной звезды.
Тиша понял, что погиб. Он горько заплакал, жалобно заматерился… Налетевший ветер презрительно подвыл тишиным причитаниям и тут же умчался прочь.
«Как жаль, что я не ветер… Не могу вот так запросто унестись отсюда», — бредил Покукаев. Его обступил неописуемый надвселенский мрак, и не было во мраке ни покоя, ни уюта… Могильная бездна, где носятся слепые чёрные ветры, и иней безвременья покрывает кости. Шаг в сторону (если сумеешь его сделать) — и сорвёшься в пустоту, в голодную злую беспредельность.
Покукаеву до чумной одури стало жалко себя. Задрав небритое, залитое стылыми слезами лицо к Луне, он завыл во тьму. Жалостным, визгливым паскудным воем — как мелкий бес, которому отдавили его голый крысячий хвост.
— Помогите! Кто-нибудь! Вытащите меня отсюда! Заберите меня домой!
В ответ из непонятных глубин призрачного квартала, откуда-то со стороны ближайшего к Покукаеву долгостроя раздался злорадный хохот. Вокруг покукаевской плеши кривой изгородью встопорщились остатки волос.
Весь светящийся, будто глубоководная медуза, выплыл из темноты Шебуршёнов. По-нездешнему страшен был поэт, и крался он к Покукаеву с кривым басурманским ножиком в мерцающей руке. Недобрым чуждым огнём горели круглые глаза, нечеловеческий хохот вихрился вокруг утлой фигуры.
— Сгинь, сатана! Уйди от меня, нечистое отродье!
Упав на колени, Тиша начал быстренько и судорожно креститься. Пальцы левой его руки, толстые и неловкие, нащупывали под одеждой крестик.
— Спасения ищешь? От меня? От Бога скрыться надумал? Ах ты, мясо…
Голос Аркадия, клокочущий и рыкающий, окончательно раздавил Покукаева. Смысл и понимание отступились от него, и беспощадный кровяной гул взорвал мозги.
Сияющее алым лезвие вскрыло тишино горло, будто устрицу. Луна и звёзды вспыхнули на прощание алкогольными бриллиантами, мир содрогнулся и отплыл в неизвестную черноту.
Вновь примчался ветер и радостно закрутил безумную снеговую кисть, рисуя на полотне ночи белые иероглифы. Иероглифы складывались в причудливую повесть о вечной головоломке, о великом разделении. Повесть, прочитать которую глупый Тимофей Покукаев так и не успел.
К утру одинокая кровь превратилась в снег. Белый холмик на заброшенной стройке остался ждать весны.
Аркадий Шебуршёнов был умиротворён. Тревога и беспокойство более не всплывали бесстыдными утопленниками на поверхность жизни. Они гнили себе тихонечко на самом дне — не смущая аркашиного духа, не путаясь в мыслях. И мысли Аркадия теперь стали твёрдые и прямые. Эрегированные. Так что, Шебуршёнов готов был пронзать и насиловать любую проблему, любую идею.
Впрочем, уничтожение Покукаева, чьё сердце Аркадий высушил в духовке и носил теперь в кармане, каждый день откусывая по кусочку, было лишь первым шагом на пути Великого Открытия. Шёпот иных миров стал громче и настойчивее. От Аркадия требовали сумбурной сверхбожественности. «Мало быть Великим Богом каннибалов. Надо стремиться к тоталитарному абсолюту, к законченности кошмара и к началу хаотической гармонии», — так мыслил Шебуршёнов, закусывая портвейн твёрдым кусочком покукаевского сердца.
Чтобы ублажить Счастливое Лезвие (этим именем стал называть клинок Аркадий), несколько раз в неделю устраивалась охота. Шебуршёнов тихонько заманивал домой знакомых литераторов, грязных уличных девок и беспризорников. Он обещал им деньги, выпивку и наркоту в обмен на интимные услуги. До интимных услуг дело, как правило, не доходило: доверчивые ублюдки сперва познавали неожиданную прелесть удавки, а затем навсегда расставались со своими сердцами. Аркадий и Счастливое Лезвие астрально разжирели, наполнились кровью и плотью. Съеденные сердца бились в сдвоенном крепком естестве молоточками игрушечных кузниц.
Квартира Шебуршёнова каждый день открывала новые выходы в протосмерть. Глаза осязаемых теней вырастали из мрачных пространственных провалов. Тонкие волосатые когти-стилеты тихо разрезали ширмы между вселенскими пустотами. Хищный чувственный ветер сатанинской кристаллизации сквозил в разрезы и наполнял Аркадия — подобно тому, как терпеливое детское дыхание наполняет воздушный шар.
Страница 11 из 15
