Ад — территория избранных, Рай — территория нищих… Поэт-мистик Иван Неклюдов.
Добавить в моё избранное
48 мин, 27 сек 12970
Шагая по улицам, Аркадий замечал, в какой вычурный багрово-коричневый цвет окрашена земная пустота. Сонмы простых кукол, блёклых и бессмысленных недомертвецов бегали по земной пустоте и копошились в грязи, усердно создавая видимость бытия.
«Ишь, твари. Неугомонные какие… Погодите, уж я вас угомоню», — сладко жмурился Аркаша, рисуя себе сцены утихомиривания тварей.
Ни с того ни с сего всплывал в памяти отец-покойничек. Любуясь остротой Счастливого Лезвия, вспоминал Аркадий суровые отцовские заветы.
«Никогда не женись, Аркаша. К бабе не привязывайся ни единым своим концом. Трахай всех сучек подряд, какие подвернутся. Еби, пока не надоедят. А после бросай безо всякого сожаления».
«Собутыльнику никогда и нипочём не верь. Пьяный в бреду живёт, и гнусный бред свой единственной в мире правдой считает. Люди пьют, чтобы приблизиться к божественному дерьму, из которого они выползли».
«Власть, сына, на то людям дана, чтоб не чувствовали они себя уютно и спокойно. Недаром во власть всегда попадают самые мерзкие из человеческих отбросов. Самые подлые, глупые, жадные и трусливые всегда в командирах ходят. А теперь подумай, что есть Бог… А? То-то, сынок»…
Захлёбываясь портвейном, Шебуршёнов самозабвенно гоготал. Папаша давно отчалил из земной псевдореальности, отравившись палёной водкой на Рождество. Но мысли его, пустые и банальные, зачем-то продолжали дремать в голове. Это факт показался Аркадию отчаянно забавным. Ведь отцовской внешности он абсолютно не помнил. Ни единой вещественной детали, связанной с отцом ( не счита, разве что, солдатского ремня), в памяти не сохранилось. Даже имени папашиного Аркадий не знал. Просто не интересовался им никогда: папаша и папаша. Какое тут ещё имя? Ну, отчество-то у Шебуршёнова раньше, в псевдобытии, конечно, было, но он его и тогда запомнить никак не мог. Оно как бы для других было, не для самого Аркадия. А сейчас никакие отчество, имя и фамилия Аркаше и подавно не требовались. В мире, откуда пришло Счастливое Лезвие, человеческие ФИО в контексте всеохватной реальности не звучали. Плоские и грубые, они были там совершенно бесполезны, ибо не несли никакой информации, не открывали выхода в альтернативные сознания.
Единицами затраченного безумия на каждый метр пролитой крови измерялось для Аркадия божественное время. Вечности плыли в первородном мраке одна за другой. Тикали золотые стрелки. Сыпались в бездну смеющиеся черепа. И никакой иной правды не было в неисчислимых эманациях Абсолюта. Но Абсолюту не было до этого никакого дела — он был лишён разума. Сию бесполезную и вздорную игрушку Абсолют оставил самым низшим своим проявлениям.
Ранним утром брёл Шебуршёнов по закоулистым окраинным трущобам. Далёкий грохот трамвайного железа утробно катился над пустыми грязно-белыми двориками. Поросшие инеем деревья недобро горбились, словно под тяжестью невидимых висельников. Из сумрака подвальных оконец следили за пространством пристальные голодные коты.
Возле круглосуточной пивной к Аркадию прицепился мелкий пьяненький старик в сломанных очках.
— Нет, вот ты ответь мне! Я никак понять не могу: демократия у нас уже расцвела или ещё только расцветает?
— Угу, расцвела уже. Цветёт и пахнет! — значительно осклабился Шебуршёнов.
Но старик не отставал:
— Пахнуть могут только трупы и говно. А демократия должна благоухать. Благосостоянием и благодолларами. Но вот у меня почему-то благодолларов нету. И благосостояние моё хужее крысы… Так есть в стране демократия или нету её?
— В стране есть. А у тебя нету.
Шебуршёнов на всякий случай дал надоедливому старику по вставным зубам и побрёл дальше. За спиной долго ещё слышались рыдания: «Сволочи, кегебе на вас нету»…
А Шебуршёнов неожиданно выбрался в центр. Под огромным плакатом, гласящим: «Виктор Свинских — депутат номер один. Голосуя за Свинских, ты голосуешь за ум, честь и совесть твоего города!», несколько беспризорников насиловали бесчувственную наркоманку. Грязно-красные беспризорничьи письки неуклюже долбились в залитый мёртвой спермой рыжий лобок. Холодные огни светофора отражались в закатившихся глазах обдолбанной девицы.
Во всём вокруг чувствовалась истеричная суета. Город будто начал подозревать о своей ненужности и видимым мельтешением пытался убедить себя, что всё в порядке. Гурманисто улыбаясь, Аркадий посматривал по сторонам. Он придирчиво отбирал среди прохожих очередное сердце.
Над сиренево-алым заревом нечестивых миров, по ту сторону тьмы, плясал глухой барабанный рокот. Наступил девятый праздник Запретных Лун Тёмной Гипербореи. ЮггерУннТраай готовился принести жертву Запредельному Сверхбогу ЭфбиШаату. ЭфбиШаат был богом бредового космоса невоскресающих дегенератов. Он любил пряно-горькое мясо демонических блудниц, странствующих по мирам в поисках чистой крови.
ЮггерУннТраай чтил ЭфбиШаата.
«Ишь, твари. Неугомонные какие… Погодите, уж я вас угомоню», — сладко жмурился Аркаша, рисуя себе сцены утихомиривания тварей.
Ни с того ни с сего всплывал в памяти отец-покойничек. Любуясь остротой Счастливого Лезвия, вспоминал Аркадий суровые отцовские заветы.
«Никогда не женись, Аркаша. К бабе не привязывайся ни единым своим концом. Трахай всех сучек подряд, какие подвернутся. Еби, пока не надоедят. А после бросай безо всякого сожаления».
«Собутыльнику никогда и нипочём не верь. Пьяный в бреду живёт, и гнусный бред свой единственной в мире правдой считает. Люди пьют, чтобы приблизиться к божественному дерьму, из которого они выползли».
«Власть, сына, на то людям дана, чтоб не чувствовали они себя уютно и спокойно. Недаром во власть всегда попадают самые мерзкие из человеческих отбросов. Самые подлые, глупые, жадные и трусливые всегда в командирах ходят. А теперь подумай, что есть Бог… А? То-то, сынок»…
Захлёбываясь портвейном, Шебуршёнов самозабвенно гоготал. Папаша давно отчалил из земной псевдореальности, отравившись палёной водкой на Рождество. Но мысли его, пустые и банальные, зачем-то продолжали дремать в голове. Это факт показался Аркадию отчаянно забавным. Ведь отцовской внешности он абсолютно не помнил. Ни единой вещественной детали, связанной с отцом ( не счита, разве что, солдатского ремня), в памяти не сохранилось. Даже имени папашиного Аркадий не знал. Просто не интересовался им никогда: папаша и папаша. Какое тут ещё имя? Ну, отчество-то у Шебуршёнова раньше, в псевдобытии, конечно, было, но он его и тогда запомнить никак не мог. Оно как бы для других было, не для самого Аркадия. А сейчас никакие отчество, имя и фамилия Аркаше и подавно не требовались. В мире, откуда пришло Счастливое Лезвие, человеческие ФИО в контексте всеохватной реальности не звучали. Плоские и грубые, они были там совершенно бесполезны, ибо не несли никакой информации, не открывали выхода в альтернативные сознания.
Единицами затраченного безумия на каждый метр пролитой крови измерялось для Аркадия божественное время. Вечности плыли в первородном мраке одна за другой. Тикали золотые стрелки. Сыпались в бездну смеющиеся черепа. И никакой иной правды не было в неисчислимых эманациях Абсолюта. Но Абсолюту не было до этого никакого дела — он был лишён разума. Сию бесполезную и вздорную игрушку Абсолют оставил самым низшим своим проявлениям.
Ранним утром брёл Шебуршёнов по закоулистым окраинным трущобам. Далёкий грохот трамвайного железа утробно катился над пустыми грязно-белыми двориками. Поросшие инеем деревья недобро горбились, словно под тяжестью невидимых висельников. Из сумрака подвальных оконец следили за пространством пристальные голодные коты.
Возле круглосуточной пивной к Аркадию прицепился мелкий пьяненький старик в сломанных очках.
— Нет, вот ты ответь мне! Я никак понять не могу: демократия у нас уже расцвела или ещё только расцветает?
— Угу, расцвела уже. Цветёт и пахнет! — значительно осклабился Шебуршёнов.
Но старик не отставал:
— Пахнуть могут только трупы и говно. А демократия должна благоухать. Благосостоянием и благодолларами. Но вот у меня почему-то благодолларов нету. И благосостояние моё хужее крысы… Так есть в стране демократия или нету её?
— В стране есть. А у тебя нету.
Шебуршёнов на всякий случай дал надоедливому старику по вставным зубам и побрёл дальше. За спиной долго ещё слышались рыдания: «Сволочи, кегебе на вас нету»…
А Шебуршёнов неожиданно выбрался в центр. Под огромным плакатом, гласящим: «Виктор Свинских — депутат номер один. Голосуя за Свинских, ты голосуешь за ум, честь и совесть твоего города!», несколько беспризорников насиловали бесчувственную наркоманку. Грязно-красные беспризорничьи письки неуклюже долбились в залитый мёртвой спермой рыжий лобок. Холодные огни светофора отражались в закатившихся глазах обдолбанной девицы.
Во всём вокруг чувствовалась истеричная суета. Город будто начал подозревать о своей ненужности и видимым мельтешением пытался убедить себя, что всё в порядке. Гурманисто улыбаясь, Аркадий посматривал по сторонам. Он придирчиво отбирал среди прохожих очередное сердце.
Над сиренево-алым заревом нечестивых миров, по ту сторону тьмы, плясал глухой барабанный рокот. Наступил девятый праздник Запретных Лун Тёмной Гипербореи. ЮггерУннТраай готовился принести жертву Запредельному Сверхбогу ЭфбиШаату. ЭфбиШаат был богом бредового космоса невоскресающих дегенератов. Он любил пряно-горькое мясо демонических блудниц, странствующих по мирам в поисках чистой крови.
ЮггерУннТраай чтил ЭфбиШаата.
Страница 12 из 15
