Ад — территория избранных, Рай — территория нищих… Поэт-мистик Иван Неклюдов.
Добавить в моё избранное
48 мин, 27 сек 12973
Калейдоскопические синие, фиолетовые и багровые образы мельтешили перед глазами Аркадия, вертелись свастическими узорами. Сами собой пролетели под ногами ступеньки. Что-то тяжёлое и неуклюжее сипло дышало за железными щитами соседских дверей. Внизу безостановочно выли возмутительные кровоплачущие драконы-коты.
Ничего уже не чувствуя и ничему не повинуясь, Бог каннибалов очутился в своем жилище.
В сером пепельном сумраке ползали по квартире, оставляя за собой опарышей, останки злополучных жертв. Нескормленные собакам на пустыре, они выбрались из ванны. Тухлые расчленённые кости вперемешку с дерьмом болотисто хлюпали по углам в поисках отнятых сердец.
За окном, окружённое мириадами снежинок, вилось нечто. Треугольная шипастая голова тянулась к Аркадию, зелёная слюна капала, дымясь, с разнокалиберных клыков.
Где-то глухо заскрипели гигантские шестерёнки, с железным скрежетом заработал некий неведомый механизм. По стенам и по потолку пробежали юркие разряды причудливо-красного электричества.
Тупая мертворожденная боль заполнила голову Аркадия, вытеснив оттуда всё. Шебуршёнов закричал от внезапного, острого чувства огромной, космической радости. Твёрдо сжав клинок, он быстро и сильно полоснул себя по горлу. И тут же почти вулканическое тепло охватило со всех сторон его обмякшее тело. Лёжа на полу среди ползающего гнилья, Аркадий услышал, как затихает скрежет, как останавливается неведомый механизм. Он догадался, что механизм этот — его собственное сердце. «Но у меня ещё много сердец, отчего же они не бьются?» — мягко подумалось Шебуршёнову в надвигающейся бесконечной тьме.
Кто-то появился рядом с ним. Кто-то бледный и еле видимый. И этот кто-то взял из перепачканной кровью руки поэта Счастливое Лезвие. «Отдай, гнида. Это моё»… — хотел сказать Аркадий. Но ничего не сказал, а вместо этого умер, захлебнувшись собственной кровью.
Стылое землистое утро, чуть подкрашенное воспалённым красным солнцем, нехотя нависло над крышами, как рожа алкоголика над унитазом. Город был засыпан грязным производственным снегом, будто пеплом гигантского крематория. Около подъезда гаденькой пятиэтажки, примостившейся на самой окраине Быдлогорска, сидел на помятом железном заборчике местный дурачок Паша Ахтюгаев по прозвищу Кокаколо. Он вертел в руках причудливого вида блестящий нож. Кто доверил дураку холодное оружие? Хрен его знает… Может, и никто не доверял. Сам подобрал где-нибудь. Играя интересным ножичком, Паша тихонечко бормотал:
— Мёртвая охота… Опять, опять… Крылатые змеи владеют темнотой, клинки блестят-блестят. Быстро блестят. Всё делается быстро, для человека слишком быстро… Но я и не человек. В нашей общей темноте стучат только мёртвые сердца… Тяжёлый стук, внушительный. От такого грохота что хочешь завертится. Но их ещё мало, слишком мало… Поэтому ты и недоволен, да?
Ничего уже не чувствуя и ничему не повинуясь, Бог каннибалов очутился в своем жилище.
В сером пепельном сумраке ползали по квартире, оставляя за собой опарышей, останки злополучных жертв. Нескормленные собакам на пустыре, они выбрались из ванны. Тухлые расчленённые кости вперемешку с дерьмом болотисто хлюпали по углам в поисках отнятых сердец.
За окном, окружённое мириадами снежинок, вилось нечто. Треугольная шипастая голова тянулась к Аркадию, зелёная слюна капала, дымясь, с разнокалиберных клыков.
Где-то глухо заскрипели гигантские шестерёнки, с железным скрежетом заработал некий неведомый механизм. По стенам и по потолку пробежали юркие разряды причудливо-красного электричества.
Тупая мертворожденная боль заполнила голову Аркадия, вытеснив оттуда всё. Шебуршёнов закричал от внезапного, острого чувства огромной, космической радости. Твёрдо сжав клинок, он быстро и сильно полоснул себя по горлу. И тут же почти вулканическое тепло охватило со всех сторон его обмякшее тело. Лёжа на полу среди ползающего гнилья, Аркадий услышал, как затихает скрежет, как останавливается неведомый механизм. Он догадался, что механизм этот — его собственное сердце. «Но у меня ещё много сердец, отчего же они не бьются?» — мягко подумалось Шебуршёнову в надвигающейся бесконечной тьме.
Кто-то появился рядом с ним. Кто-то бледный и еле видимый. И этот кто-то взял из перепачканной кровью руки поэта Счастливое Лезвие. «Отдай, гнида. Это моё»… — хотел сказать Аркадий. Но ничего не сказал, а вместо этого умер, захлебнувшись собственной кровью.
Стылое землистое утро, чуть подкрашенное воспалённым красным солнцем, нехотя нависло над крышами, как рожа алкоголика над унитазом. Город был засыпан грязным производственным снегом, будто пеплом гигантского крематория. Около подъезда гаденькой пятиэтажки, примостившейся на самой окраине Быдлогорска, сидел на помятом железном заборчике местный дурачок Паша Ахтюгаев по прозвищу Кокаколо. Он вертел в руках причудливого вида блестящий нож. Кто доверил дураку холодное оружие? Хрен его знает… Может, и никто не доверял. Сам подобрал где-нибудь. Играя интересным ножичком, Паша тихонечко бормотал:
— Мёртвая охота… Опять, опять… Крылатые змеи владеют темнотой, клинки блестят-блестят. Быстро блестят. Всё делается быстро, для человека слишком быстро… Но я и не человек. В нашей общей темноте стучат только мёртвые сердца… Тяжёлый стук, внушительный. От такого грохота что хочешь завертится. Но их ещё мало, слишком мало… Поэтому ты и недоволен, да?
Страница 15 из 15
