Ад — территория избранных, Рай — территория нищих… Поэт-мистик Иван Неклюдов.
Добавить в моё избранное
48 мин, 27 сек 12972
Икота у нечта прошла, зато на прозрачных губах змейкой струилась непонятная усмешечка. И где-то далеко, в автомобильном тумане, расплескав по углам непостижимый страх, всплыли над Быдлогорском красные глаза.
По пути домой Шебуршёнов заглянул в продуктовый магазин «Заплатка». Это был специализированный магазин для бедных, где продавалась пища, идентичная натуральной. Полубезумные существа лунатично бродили по магазину, толкались и жадно облизывались. Какая-то серая старушонка, стоя перед колбасной витриной, истово крестилась, била земные поклоны и однообразно дребезжала:
— Царица небесная, пресветлая матерь полукопчёная, дай хоть понюхать тебя…
Аркадий привычно украл бутылку водки и равнодушно вышел вон, миновав свирепых бультерьеристых охранников.
Нечто покорно дожидалось Аркадия на улице. Валил крупный, обволакивающий снег. И на снежном фоне нечто приобрело малопонятную, но как бы серьёзную значительность. Будто волшебным фонарём, Шебуршёнов помахал перед нечтом благоуворованной бутылью. Нечто вздрогнуло с нездоровым пониманием в бледно-тощих глазах.
Оно цепко ухватило Аркадия за рукав и заскользило рядом. На краткий, но очень чувственный миг Шебуршёнову стало не по себе. От нечта исходила инфернальность — и почувствовал Аркадий это только сейчас. Но отступать было поздно, да и некуда. Выбор был сделан.
Впрочем, исходившая от нечта инфернальность была совсем не злокачественной, не трупной — как, например, у алёны. Это была внематериальная инфернальность антисущественности. «Что же это? Конец или начало? Раздавят они меня как жалкую моль или опять укажут путь? Или это новое, высшее испытание? Ну, так я готов, готов»… — весело запрыгали в черепе ненормальные резиновые шарики.
Какой-то непомерно растянутый кусок уличного времени Шебуршёнов и нечто брели сквозь снеговые плевки и автомобильную отрыжку. Дома обступали их тоскливой сереющей массой. Бесцветные стены неслышно пели грозную песню печали и ужаса. Неслись мимо расплывчатые пятна машин, сиротливыми тараканами ползли в никуда пластилиновые люди.
Вдруг нечто стало тихонечко мурлыкать. Это были первые (если не считать отрыжки) звуки, которые Аркадий услышал от этого сушества. Теперь уже не инфернальностью, а какой-то высшей звериной жутью веяло от нечта. Шебуршёнов прислушался к его мурлыканью: нечто напевало странную песенку вроде похабной скороговорки. Слов было не разобрать, да и слова ли это были вообще?
В бездонной, фиолетовой от спящих теней подворотне недалеко от шебуршёновского дома нечто, удерживая Аркадия, остановилось. Глаза его, доселе пустые и прозрачные, прыснули злым пламенем. Руки нечта скользкими змеями вырвались из рукавов и шустро обвились вокруг шебуршёновского горла. Ледяное удушье не удивило и не испугало — если Шебуршёнов и растерялся, то на какие-то крохи секунды. Счастливое Лезвие было сегодня при нём, оно выжидательно грелось в кармане пальто. И вот клинок выхвачен: он пропорол руку-змею насквозь. Тёмная кровь брызнула широкой, как полотенце, струёй. Неожиданный запах расплавленного олова заклубился среди мятущегося снега. Спасаясь от второго удара, нечто втянуло свои гибкие руки обратно в рукава. Глаза его превратились в сплошную пылающую радугу, тело изгибисто вытянулось. Разодрав куртку, засияли серыми бликами упругие пластинчатые крылья, а под ними — там, где прежде была голова тихого нечта — развернулся жуткий, утыканный клыками и иглами треугольник.
Аркадий побежал. Он мчался через поганенькие дворики, заваленные чёрным снегом, пивными бутылками и искалеченными трупами деревьев. Крылатая тварь, тихо шипя, летела за ним. Редкие прохожие падали замертво, лишь завидев пылающую радугу её глаз, зелёное люминесцентное мерцание потустороннего тела и плавные взмахи полупризрачных крыльев.
Возле родного подъезда Аркадия встретила группа неприятных, нагло вылезших из запретного мрака тварей. Безобразно раскормленные, мертвенно-прилизанные драконьи коты кроваво-пепельной расцветки стерегли темноту подъездных дверей. Алые льдинки звонко сыпались из их чёрных рептильных пастей, ярко узоря свежий снег.
На бегущего Аркадия твари завыли. И этот паскудный вой, нездешний и нарочитый, злобно усилил снеговую пояску, добавил мутно-белого и зазеркального в кривляющийся мир.
— Вон, сволота!
Шебуршёнов замахал на тварей клинком. Твари нехотя попятились, но выть не перестали. Из их круглых стеклистых глаз брызнули на поэта тугие кровяные струйки. Отплёвываясь от непотребной горечи, стирая с застывшего лица злую едкую кровь, Аркадий ворвался в подъезд. И вовремя… Слышно было, как в кромешный вой на улице вмешалось упругое и мерное трепетание потусторонних крыльев.
Зачем, собственно, бежать в квартиру, Шебуршёнов не понимал. Не рассчитывал же он отсидеться в родных грязных стенах. Уж коли высшая реальность соизволила так явно проявить себя, так в открытую вломиться в человеческий мирок, то от неё не спрятаться и не спастись нигде даже Богу каннибалов.
По пути домой Шебуршёнов заглянул в продуктовый магазин «Заплатка». Это был специализированный магазин для бедных, где продавалась пища, идентичная натуральной. Полубезумные существа лунатично бродили по магазину, толкались и жадно облизывались. Какая-то серая старушонка, стоя перед колбасной витриной, истово крестилась, била земные поклоны и однообразно дребезжала:
— Царица небесная, пресветлая матерь полукопчёная, дай хоть понюхать тебя…
Аркадий привычно украл бутылку водки и равнодушно вышел вон, миновав свирепых бультерьеристых охранников.
Нечто покорно дожидалось Аркадия на улице. Валил крупный, обволакивающий снег. И на снежном фоне нечто приобрело малопонятную, но как бы серьёзную значительность. Будто волшебным фонарём, Шебуршёнов помахал перед нечтом благоуворованной бутылью. Нечто вздрогнуло с нездоровым пониманием в бледно-тощих глазах.
Оно цепко ухватило Аркадия за рукав и заскользило рядом. На краткий, но очень чувственный миг Шебуршёнову стало не по себе. От нечта исходила инфернальность — и почувствовал Аркадий это только сейчас. Но отступать было поздно, да и некуда. Выбор был сделан.
Впрочем, исходившая от нечта инфернальность была совсем не злокачественной, не трупной — как, например, у алёны. Это была внематериальная инфернальность антисущественности. «Что же это? Конец или начало? Раздавят они меня как жалкую моль или опять укажут путь? Или это новое, высшее испытание? Ну, так я готов, готов»… — весело запрыгали в черепе ненормальные резиновые шарики.
Какой-то непомерно растянутый кусок уличного времени Шебуршёнов и нечто брели сквозь снеговые плевки и автомобильную отрыжку. Дома обступали их тоскливой сереющей массой. Бесцветные стены неслышно пели грозную песню печали и ужаса. Неслись мимо расплывчатые пятна машин, сиротливыми тараканами ползли в никуда пластилиновые люди.
Вдруг нечто стало тихонечко мурлыкать. Это были первые (если не считать отрыжки) звуки, которые Аркадий услышал от этого сушества. Теперь уже не инфернальностью, а какой-то высшей звериной жутью веяло от нечта. Шебуршёнов прислушался к его мурлыканью: нечто напевало странную песенку вроде похабной скороговорки. Слов было не разобрать, да и слова ли это были вообще?
В бездонной, фиолетовой от спящих теней подворотне недалеко от шебуршёновского дома нечто, удерживая Аркадия, остановилось. Глаза его, доселе пустые и прозрачные, прыснули злым пламенем. Руки нечта скользкими змеями вырвались из рукавов и шустро обвились вокруг шебуршёновского горла. Ледяное удушье не удивило и не испугало — если Шебуршёнов и растерялся, то на какие-то крохи секунды. Счастливое Лезвие было сегодня при нём, оно выжидательно грелось в кармане пальто. И вот клинок выхвачен: он пропорол руку-змею насквозь. Тёмная кровь брызнула широкой, как полотенце, струёй. Неожиданный запах расплавленного олова заклубился среди мятущегося снега. Спасаясь от второго удара, нечто втянуло свои гибкие руки обратно в рукава. Глаза его превратились в сплошную пылающую радугу, тело изгибисто вытянулось. Разодрав куртку, засияли серыми бликами упругие пластинчатые крылья, а под ними — там, где прежде была голова тихого нечта — развернулся жуткий, утыканный клыками и иглами треугольник.
Аркадий побежал. Он мчался через поганенькие дворики, заваленные чёрным снегом, пивными бутылками и искалеченными трупами деревьев. Крылатая тварь, тихо шипя, летела за ним. Редкие прохожие падали замертво, лишь завидев пылающую радугу её глаз, зелёное люминесцентное мерцание потустороннего тела и плавные взмахи полупризрачных крыльев.
Возле родного подъезда Аркадия встретила группа неприятных, нагло вылезших из запретного мрака тварей. Безобразно раскормленные, мертвенно-прилизанные драконьи коты кроваво-пепельной расцветки стерегли темноту подъездных дверей. Алые льдинки звонко сыпались из их чёрных рептильных пастей, ярко узоря свежий снег.
На бегущего Аркадия твари завыли. И этот паскудный вой, нездешний и нарочитый, злобно усилил снеговую пояску, добавил мутно-белого и зазеркального в кривляющийся мир.
— Вон, сволота!
Шебуршёнов замахал на тварей клинком. Твари нехотя попятились, но выть не перестали. Из их круглых стеклистых глаз брызнули на поэта тугие кровяные струйки. Отплёвываясь от непотребной горечи, стирая с застывшего лица злую едкую кровь, Аркадий ворвался в подъезд. И вовремя… Слышно было, как в кромешный вой на улице вмешалось упругое и мерное трепетание потусторонних крыльев.
Зачем, собственно, бежать в квартиру, Шебуршёнов не понимал. Не рассчитывал же он отсидеться в родных грязных стенах. Уж коли высшая реальность соизволила так явно проявить себя, так в открытую вломиться в человеческий мирок, то от неё не спрятаться и не спастись нигде даже Богу каннибалов.
Страница 14 из 15
