Лезвие Мёртвой Охоты

Алёна была слегка полной от алкоголя девушкой лет четырнадцати-шестнадцати. Густой слой сине-чёрной косметики придавал её лицу таинственное трупное выражение. Местным мужчинам это нравилось, поскольку почти все они были тайными некрофилами. Женатые охотно угощали Алёну водкой, шоколадками и сигаретами в своих гаражах. С неженатыми Алёна дел старалась не иметь — они представлялись ей глупыми и скучными маньяками. Разве что когда очень уж хотелось выпить — тогда она готова была посочувствовать и неженатому. Неженатым Хулядова сочувствовала, как правило, на пустыре за помойкой — в обросшей колючими кустами уютной канаве, на куче старых автопокрышек. Напившись допьяна, Алёна любила бродить»

голой по пустырю и пугать непонятными криками крыс и ворон. Обитающие на помойке бомжи несколько раз пытались изловить пьяную Алёну для коллективного изнасилования, но она всегда убегала, уносилась с безумным смехом, ловко перескакивая через кучи мусора и заболоченные ямы. «Вот малолетка ебаная!» — обижались ей вдогонку бомжи и принимались с горя бить друг другу морды. В общем, непростая была девица, с претензией на сверхчеловечность.

Нынче, впрочем, стоял конец ноября. Мёртвый городской воздух ломил холодом слабые человеческие кости. Жидкий, грязный снег завалил помойку, превратил её в ледяное болото. Бомжи жгли на полупрозрачной ледяной корке робкие чёрные костры.

Алёна оставила привычку бегать голышом, но остальных своих привычек не оставила. Наоборт даже — укоренилась в них до какого-то зловещего абсолюта.

Всё утро Алёна уныло слонялась возле мраморного магазинного крыльца. Её сапожки спотыкались об замёрзшую грязь, выбивали из земли хромой траурный ритм. В эти суровые отмороженные часы никто не нуждался в алёнином сочувствии. Ни одной живой твари не было вокруг. Даже вечные обосранные голуби и похожие на комочки грязи воробышки спрятались куда-то.

Из клочьев тумана перед Алёной выполз Аркадий. Карманы его пальто заманчиво вздувались знакомыми бутылочными очертаниями. Алёна возликовала.

На пустырь за помойку они не пошли — грязный уличный воздух был чересчур холоден для забав. А разводить костёр из старых картонных ящиков Алёне не хотелось — вдруг Аркадий окажется маньяком и решит поджарить ей пятки? Гореть на костре из картонных коробок Хулядова не желала. И вообще…

— Сейчас хорошо бы в гараж, — веско сказала Алёна.

Гаража у Аркадия не было. Поэтому он повёл Алёну к себе в квартиру. По дороге Хулядова всё переживала, волновалась: не мало ли Аркадий купил бутылок? Вообще-то она не отказалась бы и от косячка, но травы у Шебуршёнова не было. Кроме спиртного, он возбудителей нервной системы не признавал.

Они брели вдвоём через бело-чёрный пустырь, и никого, кроме воющего, голодного ветра рядом не было. Аркадий сжимал в карманах ещё хранящие магазинное тепло бутылки, а представлялось ему, что это рукоять заветного клинка и вырванное из молодой груди крепкое горячее сердце. Оно ещё слабо трепещет, не успев забыть ток телесной жизни. От этой грёзы томилась шебуршёновская душа, кружилась голова поэта, и хищная гнилая слюна капала с губы. Не терпелось попасть домой.

Он схватил Алёну за кожаный рукав и ускорил шаг. Алёна глупо хихикала и несла весёленькую чушь. Ей сделалось хорошо и весело от мысли о предстоящей попойке. Подведённые глаза, ранее блёклые, светились, как фары.

Тухлый подъезд равнодушно проглотил две тёмные фигурки. Угрюмая пятиэтажка на городской окраине спала, переваривая сладость всего когда-либо свершённого в её недрах насилия.

Лампочки в подъезде не горели. Поднимались по ступенькам спотыкаясь, цепляясь за изломанные перила. Забитые досками и картоном подъездные окна позволяли увидеть в своих прорехах лишь кусочки уличной серости. Аркадий подталкивал Алёну в спину, приговаривая: «Быстрей, давай быстрей». Алёна ныла в ответ: «Не видно ж ни хуя»….

В пятнистом полумраке Алёнина спина, обтянутая чёрной кожей, змеино поблёскивала. Хихикающей гадюкой ползла Хулядова вверх по ступенькам — сквозь густую пыль, сквозь вонь бессчисленных сигарет и мочевых пузырей. Великий Бог каннибалов развесисто шагал следом, стеклянными глазами читая огненные письмена на стенах. Спрятанный в квартире клинок ждал его. Горящая сталь свирепо рассекала любой мрак, указывала Аркадию на цели и на средства. Невозможно сбиться с пути и сделать что-нибудь неправильное, имея такой указатель.

В древнем английском замке слабенько лязгнул ключ. Затхлостью и убожеством, плавлеными сырками и нестиранными носками дохнула шебуршёновская квартитра. Но блудная девица бесстрашно шагнула внутрь — суровые запахи чужого жилья были ей привычны.

Торопливо шмыгнув следом, Аркадий быстро запер дверь, вытащил из карманов бутылки и вручил их Алёне.

— Иди на кухню. Закуска там, в авоське за окном… Колбасу там возьми. Стаканы в буфете. А я щас.