Ад — территория избранных, Рай — территория нищих… Поэт-мистик Иван Неклюдов.
Добавить в моё избранное
48 мин, 27 сек 12964
Радостно прижимая к груди бутылки и нарочито виляя задом, Алёна поплыла на кухню.
Шебуршёнов скинул пальто прямо на пол и прошёл в комнату. Сжигаемый великим каннибальским возбуждением, извлёк он из тайника, устроенного за батареей, своё сокровище. Кинжал ожил и засветился, лишь только Аркаша дрожащими руками выпростал его из куска старого зелёного плюша. Резная свастика полыхнула рубиновым огнём, заплясали на лезвии пламенные руны. И привиделись Аркадию два изумрудных черепа: один плакал, другой смеялся. И чёрно-сиреневая радуга траурной лентой соединила черепа. Шебуршёнову тоже захотелось плакать и смеяться, но он себя пересилил. Трепетно поцеловав холодную сталь, заткнул он кинжал за ремень и прикрыл сверху свитером. Острое лезвие, направленное неосторожной рукой, прорезало под брюками треники и трусы и пребольно резануло пах. «Этак и без хуя остаться можно», — самодовольно улыбнулся Аркадий, чувствуя, как тепло побежала по бедру струйка крови.
Алёна звякнула бутылками и огляделась. С бледненьких жирных стен кухни на неё уныло таращились едва живые от недоедания пауки. Зелёно-ржавая раковина глухо дребезжала под воздействием струйки воды из разболтанного крана. Куцые грязные шторки на ободранном окне, покосившаяся плита с плотным слоем чёрного жира; рассохшийся буфет, кое-где скреплённый цветной проволокой… На стене над столом — яркий календарь с Жириновским. Всё это было хорошо знакомо Хулядовой, всё это она видела в сотнях квартир, включая свою собственную. Разве что Жириновского там заменяли китайские котята.
Но что-то Хулядову насторожило. Пару минут она пыталась понять, чту… И вдруг до неё дошло. Запах… К привычному жилищному запаху, показавшемуся поначалу нормальным, примешивался какой-то смрадный оттенок. Проведя почти всю свою короткую жизнь на помойном пустыре, Алёна знала, что так воняет падаль, дохлятина. Задушенные псы, к примеру.
— Эй, у тебя, кажется, собака сдохла! — звонко проорала Хулядова. В ответ из комнаты послышалось что-то типа «у-гу-гу-бу-бу-га».
Источник мерзкого запаха находился, видимо, в санузле. Любопытная Хулядова щёлкнула выключателем и, дёрнув растресканную пожелтевшую дверь, весело шагнула в тесное помещение. Никакой дохлой собаки она там почему-то не увидела. Зато явилась ей в ванне куча какой-то густой, непередаваемой чёрно-жёлто-бурой мерзости, из которой, как из болота, выглядывала бесформенная синяя голова.
От страха Хулядова обмочилась. Она даже забыла, как нужно визжать, и стояла соляной лотовой женой, вытаращив глаза и раззявив рот. Умирал под низким потолком свет, окружённый душными тенями. Голова в ванне, казалось, шевелилась и гримасничала. Мутный белок сохранившегося глаза, слипшиеся редкие волосы возле ушей, съехавший на щеку изуродованный нос, распахнутый в вечном крике беззубый рот — всё это будто обрело независимую друг от друга жизнь. Гнилая лиловая тьма сочилась тоской и ненавистью.
Сзади неслышно подобрался Аркадий.
— Чёрный каннибал Пушкин поступил бы точно так же…
Его слова вывели блудную деву из ступора.
— В-я-я-ааааа!…
Этот грянувший было визг Шебуршёнов моментально нейтрализовал. Левой рукой он впился Хулядовой в горло, а правой схватил за волосы. Согнув Алёну пополам, поэт долбанул ей коленом точнёхонько в висок. Алёна обмякла и повисла на руке, точно спущенный надувной матрас.
Перетащив бесчувственное тело на кухню, Шебуршёнов первым делом добавил по алёниной голове сковородкой. Затем хлебнул портвейну и принялся за главное.
Вырезать сердце без надлежащего опыта оказалось занятием не из простых. Мешали рёбра. Грудь, похожую на редьку без хвостика, Аркадий отрезал сразу. При этом, правда, пришлось дополнительно пырнуть Хулядову в горло — от боли она начала было приходить в себя.
Кинжал в руке вибрировал, звенел причудливой песней, втягивал полированным лезвием алёнину кровь. Свастика на рукояти крутилась так быстро, что превратилась в миниатюрное солнце. Багровые лучи ослепляли Шебуршёнова, нестерпимо били в глаза, прожигали мозг. Свирепый жар волнами выходил из рукоятки, наполняя естество божественной силой и величием. В конце концов, отложив клинок, поэт разодрал истерзанную грудную клетку голыми руками. С волчьим хохотом выдрал долгожданное сердце, водрузил его на табурет и пригвоздил клинком. Кинжал торжественно полыхнул белёсой синевой. Эта вспышка оставила от алёниного сердца лишь кучку пепла. В форточку тут же влетел ветер, подхватил с табуретки пепел и швырнул Аркадию в лицо.
Труп Хулядовой корчился и кривлялся, издавая мерзкие, как зубовный скрежет, звуки. Мелко колотясь затылком об пол, окровавленное тело съеживалось, сжималось, уменьшалось… За несколько минут бывшая Алёна обрела размеры очень небольшой детской куклы.
Перестав дёргаться и скрежетать, мёртвая Хулядова опять сделалась неподвижной. Крохотный кукольный рот застыл, оскалив серые зубы.
Шебуршёнов скинул пальто прямо на пол и прошёл в комнату. Сжигаемый великим каннибальским возбуждением, извлёк он из тайника, устроенного за батареей, своё сокровище. Кинжал ожил и засветился, лишь только Аркаша дрожащими руками выпростал его из куска старого зелёного плюша. Резная свастика полыхнула рубиновым огнём, заплясали на лезвии пламенные руны. И привиделись Аркадию два изумрудных черепа: один плакал, другой смеялся. И чёрно-сиреневая радуга траурной лентой соединила черепа. Шебуршёнову тоже захотелось плакать и смеяться, но он себя пересилил. Трепетно поцеловав холодную сталь, заткнул он кинжал за ремень и прикрыл сверху свитером. Острое лезвие, направленное неосторожной рукой, прорезало под брюками треники и трусы и пребольно резануло пах. «Этак и без хуя остаться можно», — самодовольно улыбнулся Аркадий, чувствуя, как тепло побежала по бедру струйка крови.
Алёна звякнула бутылками и огляделась. С бледненьких жирных стен кухни на неё уныло таращились едва живые от недоедания пауки. Зелёно-ржавая раковина глухо дребезжала под воздействием струйки воды из разболтанного крана. Куцые грязные шторки на ободранном окне, покосившаяся плита с плотным слоем чёрного жира; рассохшийся буфет, кое-где скреплённый цветной проволокой… На стене над столом — яркий календарь с Жириновским. Всё это было хорошо знакомо Хулядовой, всё это она видела в сотнях квартир, включая свою собственную. Разве что Жириновского там заменяли китайские котята.
Но что-то Хулядову насторожило. Пару минут она пыталась понять, чту… И вдруг до неё дошло. Запах… К привычному жилищному запаху, показавшемуся поначалу нормальным, примешивался какой-то смрадный оттенок. Проведя почти всю свою короткую жизнь на помойном пустыре, Алёна знала, что так воняет падаль, дохлятина. Задушенные псы, к примеру.
— Эй, у тебя, кажется, собака сдохла! — звонко проорала Хулядова. В ответ из комнаты послышалось что-то типа «у-гу-гу-бу-бу-га».
Источник мерзкого запаха находился, видимо, в санузле. Любопытная Хулядова щёлкнула выключателем и, дёрнув растресканную пожелтевшую дверь, весело шагнула в тесное помещение. Никакой дохлой собаки она там почему-то не увидела. Зато явилась ей в ванне куча какой-то густой, непередаваемой чёрно-жёлто-бурой мерзости, из которой, как из болота, выглядывала бесформенная синяя голова.
От страха Хулядова обмочилась. Она даже забыла, как нужно визжать, и стояла соляной лотовой женой, вытаращив глаза и раззявив рот. Умирал под низким потолком свет, окружённый душными тенями. Голова в ванне, казалось, шевелилась и гримасничала. Мутный белок сохранившегося глаза, слипшиеся редкие волосы возле ушей, съехавший на щеку изуродованный нос, распахнутый в вечном крике беззубый рот — всё это будто обрело независимую друг от друга жизнь. Гнилая лиловая тьма сочилась тоской и ненавистью.
Сзади неслышно подобрался Аркадий.
— Чёрный каннибал Пушкин поступил бы точно так же…
Его слова вывели блудную деву из ступора.
— В-я-я-ааааа!…
Этот грянувший было визг Шебуршёнов моментально нейтрализовал. Левой рукой он впился Хулядовой в горло, а правой схватил за волосы. Согнув Алёну пополам, поэт долбанул ей коленом точнёхонько в висок. Алёна обмякла и повисла на руке, точно спущенный надувной матрас.
Перетащив бесчувственное тело на кухню, Шебуршёнов первым делом добавил по алёниной голове сковородкой. Затем хлебнул портвейну и принялся за главное.
Вырезать сердце без надлежащего опыта оказалось занятием не из простых. Мешали рёбра. Грудь, похожую на редьку без хвостика, Аркадий отрезал сразу. При этом, правда, пришлось дополнительно пырнуть Хулядову в горло — от боли она начала было приходить в себя.
Кинжал в руке вибрировал, звенел причудливой песней, втягивал полированным лезвием алёнину кровь. Свастика на рукояти крутилась так быстро, что превратилась в миниатюрное солнце. Багровые лучи ослепляли Шебуршёнова, нестерпимо били в глаза, прожигали мозг. Свирепый жар волнами выходил из рукоятки, наполняя естество божественной силой и величием. В конце концов, отложив клинок, поэт разодрал истерзанную грудную клетку голыми руками. С волчьим хохотом выдрал долгожданное сердце, водрузил его на табурет и пригвоздил клинком. Кинжал торжественно полыхнул белёсой синевой. Эта вспышка оставила от алёниного сердца лишь кучку пепла. В форточку тут же влетел ветер, подхватил с табуретки пепел и швырнул Аркадию в лицо.
Труп Хулядовой корчился и кривлялся, издавая мерзкие, как зубовный скрежет, звуки. Мелко колотясь затылком об пол, окровавленное тело съеживалось, сжималось, уменьшалось… За несколько минут бывшая Алёна обрела размеры очень небольшой детской куклы.
Перестав дёргаться и скрежетать, мёртвая Хулядова опять сделалась неподвижной. Крохотный кукольный рот застыл, оскалив серые зубы.
Страница 6 из 15
