Лезвие Мёртвой Охоты

Крохотные глазки замерли в неподобающем прищуре.

Шебуршёнов принёс из кладовки старую обувную коробку, наполненную гвоздями, моточками изоленты и обрывками наждачной бумаги. Всё это хозяйство он вытряхнул из коробки в большую эмалированную кастрюлю — этой кастрюлей Аркаша всё равно никогда не пользовался.

Потом коробка была аккуратно застелена дырявым носовым платком (другого не было) и ватой. В это подобие гроба Аркадий уложил свой диковинный фетиш — карликовую мумию блудной девицы. Закрыв и запечатав коробку изолентой, Шебуршёнов спрятал её на антресолях, в древнем бабкином чемодане.

Волшебный клинок всё ещё торчал из табурета и потихоньку остывал, насытившись. Погасла осьминожья свастика, заснувшими углями потухли рунные знаки. Но невидимые астральные глаза пристально следили за Шебуршёновым, за малейшим движением Шебуршёнова, за мельчайшей мыслью Шебуршёнова, за ничтожнейшим колебанием его каннибальского духа. И невидимые уста нашёптывали волю тайных, неведомых человеку миров.

По ночам Аркадий начал выходить на балкон и тихонечко выть. Особенным, снежным воем, которым смерть призывает ветры и вьюги. Вихри и бураны, откликаясь на зов, летели из мёртвых зимних степей, обступивших Быдлогорск. Хаос обрушивался на спящий город, на застывшие чёрные улицы. Крутило и швыряло одиноких ночных прохожих; жёсткий колючий снег резал и душил живое. Но мало было живого по ночам — чёрные дома растворялись в темноте и исчезали. Исчезали вместе с теми, кто спал в них. Редкие светящиеся окошки, тусклые уличные фонари, фары поздних машин да мерцающая ядовитая реклама — вот всё, что город мог противопоставить тьме. Город, город, где прячется твоё мрачное дневное золото?

Выл и хихикал Аркаша на захламлённом балконе, глумливо тряс кулаками, бесстрашно плевал в звёзды. А когда надоедало, шёл на кухню пить портвейн — и пил оный до утра.

Непонятное пришло к Шебуршёнову. Вроде бы всё шло удачно, хорошо. Он был Богом каннибалов и наслаждался силой и властью. Пил чистую энергию жизни, со стихиями был накоротке… Новая, запредельная поэзия пришла к Аркадию из надзвёздных пространств — убийственная поэзия самого высокого накала, самого свирепого пламени. Вылить её на бумагу было невозможно — жалкие человеческие слова и образы не в силах были передать переживания титанического безумия: надвселенная не желает разговаривать с людьми иначе как на языке боли и агонии.

Тягостно было Аркадию. Хоть и открывались ему все просторы, но понимание приходило не отовсюду. Не знал Шебуршёнов, что делать дальше, что ещё предпринять для поддержания статуса Бога. Волшебный клинок требовал кровавых подношений, рунное лезвие жаждало новых купаний в тепле человеческих потрохов. Но Аркаша чувствовал теперь потребность в какой-то иной магии, более широкой.

«Свобода не делится мудростью с дураками. Знания даются хитроумным», — понял Аркадий и решил действовать.

— К-а-р-р-р!

Полина оторвалась от бутылки с пивом, развернулась и недовольно задрала голову. Наглая жирная ворона устроилась прямо над её головой на ветви уродливого тополя. Тополь высился у подъезда над скамейкой. Чёрный вороний глаз нахально пялился то на Полину, то на её трёхлетнего сына Сашу. Саша, вооружённый игрушечным джипом, злобно возился в грязи и издавал отвратительные звуки.

Полина раздражённо отвернулась от крикливой птицы. Медно-красной полининой голове и без вороньего карканья было паршиво. Навязчивые воспоминания о вчерашних пьяных выходках, о беспутном позёрстве мешали достойно расслабиться. А расслабиться очень хотелось…

Жадно присосавшись к тёмному горлышку, Полина вновь принялась заглатывать пивную желчь.

— К-а-р-р! К-а-р-р-р-а-чун!

— Пошла вон, тварь!

Вскочив со скамейки, Полина швырнула пустой бутылкой в ворону. Туго переплетённые ветви старого дерева нагло отпружинили. Стеклянный снаряд. отскочил назад и впечатался донышком в немудрый полинин лоб. Хоть удар был и не особенно сильный, свет в похмельных глазах померк. Ноги у Полины подкосились, и она рухнула в грязь, где возилось её несмышлёное дитя.

Зловеще захохотала, прыгая по веткам, преступная ворона. Маленький Саша на растянувшуюся рядом мать не обратил никакого внимания. Он продолжал самозабвенно пердеть и рычать, озвучивая гонки по грязи.

Никого поблизости не было. Холодное квартальное эхо доносило далёкие вопли детей, играющих в Чечню. Судя по радости в этих воплях, дети вешали исламского шпиона. Из окон лилось загробное бормотание телеящиков.

Кто-то выкинул в форточку большой пакет с мусором. Часть мусора живописно разлетелась вокруг Полины. Саше стало интересно. Он оставил свой джип в грязи и проковылял к пакету. Увы. Единственным стуящим предметом в мешке оказалась жестянка из-под килек в томате. Саша крутил в руках сию интересную штуковину и и больше ничего не замечал.

Из-за мусорных контейнеров неподалёку выполз Шебуршёнов.