Ад — территория избранных, Рай — территория нищих… Поэт-мистик Иван Неклюдов.
Добавить в моё избранное
48 мин, 27 сек 12966
В руке он сжимал молоток. Приседая и пригибаясь, Аркадий юрко подбежал к Саше.
Стремительный взмах, глухой удар — вязаная шапочка на трёхлетней головёнке моментально расцвела тёмно-красным пятном. Брякнулась на асфальт не пригодившаяся банка из-под томатных килек…
Подхватив бездыханное тельце, Бог каннибалов вприпрыжку засеменил к подъезду. Воля иных миров хранила поэта или ему просто чудесно везло, но никто не встретился Шебуршёнову ни на улице, ни в подъезде. С дитём под мышкой Аркаша благополучно достиг своего жилища.
Когда Полина очухалась, то долго не могла ничего сообразить. Потирая лоб, молодая самка озиралась по сторонам. Тут она вспомнила, что при ней вроде бы находился ребёнок. Но куда он подевался?
— С-а-а-шка! С-а-ашка, ты где-е-е?! Да где ж ты, бля?!
Но не откликался маленький Сашка. Не появлялся утешить материнское сердце. Всё, что осталось от него, — это поломанный игрушечный джип китайского производства.
Старый железный будильник на подоконнике хрипло отмерял ненужное время. Шебуршёнов просчитал всё заранее: с наступлением темноты ритуал будет завершён. Со стулом в руках перешагнул Аркадий через неподвижного ребёнка — тот лежал на полу непонятной розовой кучкой. Включив свет в коридоре, Шебуршёнов полез на антресоли. Ветхий стул под ногами дрожал и скрипел.
В залежах хламья мелькали матовые глаза домовых и сухоньких квартирных кикимор. Антресольные боги зловонным шёпотом читали обрывки допотопных газет и забытые советские учебники. Когда Аркаша достал из бабкиного чемодана ту самую коробку, непрочный стул под ним крикнул и развалился. Не выпуская коробки из рук, Шебуршёнов, полетел на пол. Боль дьявольским разрядом шарахнула в копчик, разбежалась по онемевшему телу. В аркашиных мозгах полыхнуло воспоминание о пьяном отцовском ремне, о тяжёлой солдатской пряжке — отец всегда старался бить по копчику. Хромая и рассыпая отборный мат, Аркадий отнёс коробку на кухню и там содрал вилкой синюю изоленту.
Осматривая кукольную алёну, Шебуршёнов нашёл, что пребывание на антресолях ей не особенно повредило. Кукольная алёна довольно скалила крысиные зубы. Ватная подстилка под ней пропиталась чем-то чёрным. Алёна стала как будто ещё меньше — сморщилась, усохла… Светлые волосёнки торчали гнилостными червеобразными отростками. Но сощуренные глазёнки сделались ярче: словно два зелёно-красных камушка в чёрно-жёлтой мёртвой оправе.
Аркадий аккуратно установил кукольный трупик на столе, между сахарницей и тарелкой с присохшими остатками макарон. На всякий случай обмотал алёну старой собачьей цепью, извлечённой из буфета. Затем поэт приволок на кухню Сашу.
Мальчик был ещё тёплый, хоть и не подавал признаков жизни. Красные струйки с трудом пробивались из закупоренных соплями ноздрей, змеились вокруг слюнявого рта — будто азиатские усы, крашенные хной.
Шебуршёнову не понравилась сашина неподвижность. Вытряхнув пацана из уродского розового комбинезона, поэт слегка попинал его ногами. Не открывая глаз, пацан что-то проблякал. На детских губах вздулись огромные блестящие пузыри. Шебуршёнова затошнило. Надо было быстрее кончать со всем этим малоаппетитным делом.
Аркадий никогда не любил детей. Дети — воплощение вселенской мерзости, маленькие бессмысленные сосуды с нечистотами. Со временем смысла в них становится не больше, а грязи и паскудства существенно прибавляется. Этот низкий залог победы материи над духом Шебуршёнову был ненавистен. Аркадий никогда не подходил к детям и уж тем более никогда до них не дотрагивался — словно боялся неизлечимой заразы. Но сейчас был особенный случай.
Пнув ещё раз слабо бормочущее тельце, Аркаша пошёл в комнату за волшебным кинжалом. Клинок на сей раз был холоден и безжизнен. Из молчащей свастики не струилась космическая энергия. Рунические знаки хранили покой, словно их древнюю геометрию оставила запредельная мощь. Дух сакрального мира, обычно такой кровожадный и страстный, был равнодушен к детской крови. Но сашина кровь и не предназначалась для божественного клинка: менее требовательный дух жаждал угощения.
Небо за окнами налилось опасной предвечерней серостью. Грязные кухонные занавесочки отразили блики невидимого заката. Где-то за буфетом завозились, захихикали неопрятные кухонные эльфы.
Шебуршёнов полоснул клинком горло Саши — тот лишь слабенько трепыхнулся, и всё. Даже, к великому облегчению поэта, не обгадился. Затем Аркадий чайной ложкой зачерпнул из раны жиденькой крови, склонился над прикованной алёной и аккуратно влил эту ложечку в её крысиный ротик. Затем ещё одну, и ещё, и ещё…
— Ложечку за папу, ложечку за маму, ложечку за господа бога… — бормотал Шебуршёнов.
Взгляд его, тупой и сосредоточенный, не отрывался от алёниного сморщенного личика. На Сашу поэт старался не смотреть. Убитый ребёнок напоминал раздавленного хомяка. Давно, в детсадовском детстве, Шебуршёнов любил давить хомяков тяжёлым игрушечным танком «Т-34».
Стремительный взмах, глухой удар — вязаная шапочка на трёхлетней головёнке моментально расцвела тёмно-красным пятном. Брякнулась на асфальт не пригодившаяся банка из-под томатных килек…
Подхватив бездыханное тельце, Бог каннибалов вприпрыжку засеменил к подъезду. Воля иных миров хранила поэта или ему просто чудесно везло, но никто не встретился Шебуршёнову ни на улице, ни в подъезде. С дитём под мышкой Аркаша благополучно достиг своего жилища.
Когда Полина очухалась, то долго не могла ничего сообразить. Потирая лоб, молодая самка озиралась по сторонам. Тут она вспомнила, что при ней вроде бы находился ребёнок. Но куда он подевался?
— С-а-а-шка! С-а-ашка, ты где-е-е?! Да где ж ты, бля?!
Но не откликался маленький Сашка. Не появлялся утешить материнское сердце. Всё, что осталось от него, — это поломанный игрушечный джип китайского производства.
Старый железный будильник на подоконнике хрипло отмерял ненужное время. Шебуршёнов просчитал всё заранее: с наступлением темноты ритуал будет завершён. Со стулом в руках перешагнул Аркадий через неподвижного ребёнка — тот лежал на полу непонятной розовой кучкой. Включив свет в коридоре, Шебуршёнов полез на антресоли. Ветхий стул под ногами дрожал и скрипел.
В залежах хламья мелькали матовые глаза домовых и сухоньких квартирных кикимор. Антресольные боги зловонным шёпотом читали обрывки допотопных газет и забытые советские учебники. Когда Аркаша достал из бабкиного чемодана ту самую коробку, непрочный стул под ним крикнул и развалился. Не выпуская коробки из рук, Шебуршёнов, полетел на пол. Боль дьявольским разрядом шарахнула в копчик, разбежалась по онемевшему телу. В аркашиных мозгах полыхнуло воспоминание о пьяном отцовском ремне, о тяжёлой солдатской пряжке — отец всегда старался бить по копчику. Хромая и рассыпая отборный мат, Аркадий отнёс коробку на кухню и там содрал вилкой синюю изоленту.
Осматривая кукольную алёну, Шебуршёнов нашёл, что пребывание на антресолях ей не особенно повредило. Кукольная алёна довольно скалила крысиные зубы. Ватная подстилка под ней пропиталась чем-то чёрным. Алёна стала как будто ещё меньше — сморщилась, усохла… Светлые волосёнки торчали гнилостными червеобразными отростками. Но сощуренные глазёнки сделались ярче: словно два зелёно-красных камушка в чёрно-жёлтой мёртвой оправе.
Аркадий аккуратно установил кукольный трупик на столе, между сахарницей и тарелкой с присохшими остатками макарон. На всякий случай обмотал алёну старой собачьей цепью, извлечённой из буфета. Затем поэт приволок на кухню Сашу.
Мальчик был ещё тёплый, хоть и не подавал признаков жизни. Красные струйки с трудом пробивались из закупоренных соплями ноздрей, змеились вокруг слюнявого рта — будто азиатские усы, крашенные хной.
Шебуршёнову не понравилась сашина неподвижность. Вытряхнув пацана из уродского розового комбинезона, поэт слегка попинал его ногами. Не открывая глаз, пацан что-то проблякал. На детских губах вздулись огромные блестящие пузыри. Шебуршёнова затошнило. Надо было быстрее кончать со всем этим малоаппетитным делом.
Аркадий никогда не любил детей. Дети — воплощение вселенской мерзости, маленькие бессмысленные сосуды с нечистотами. Со временем смысла в них становится не больше, а грязи и паскудства существенно прибавляется. Этот низкий залог победы материи над духом Шебуршёнову был ненавистен. Аркадий никогда не подходил к детям и уж тем более никогда до них не дотрагивался — словно боялся неизлечимой заразы. Но сейчас был особенный случай.
Пнув ещё раз слабо бормочущее тельце, Аркаша пошёл в комнату за волшебным кинжалом. Клинок на сей раз был холоден и безжизнен. Из молчащей свастики не струилась космическая энергия. Рунические знаки хранили покой, словно их древнюю геометрию оставила запредельная мощь. Дух сакрального мира, обычно такой кровожадный и страстный, был равнодушен к детской крови. Но сашина кровь и не предназначалась для божественного клинка: менее требовательный дух жаждал угощения.
Небо за окнами налилось опасной предвечерней серостью. Грязные кухонные занавесочки отразили блики невидимого заката. Где-то за буфетом завозились, захихикали неопрятные кухонные эльфы.
Шебуршёнов полоснул клинком горло Саши — тот лишь слабенько трепыхнулся, и всё. Даже, к великому облегчению поэта, не обгадился. Затем Аркадий чайной ложкой зачерпнул из раны жиденькой крови, склонился над прикованной алёной и аккуратно влил эту ложечку в её крысиный ротик. Затем ещё одну, и ещё, и ещё…
— Ложечку за папу, ложечку за маму, ложечку за господа бога… — бормотал Шебуршёнов.
Взгляд его, тупой и сосредоточенный, не отрывался от алёниного сморщенного личика. На Сашу поэт старался не смотреть. Убитый ребёнок напоминал раздавленного хомяка. Давно, в детсадовском детстве, Шебуршёнов любил давить хомяков тяжёлым игрушечным танком «Т-34».
Страница 8 из 15
