Ад — территория избранных, Рай — территория нищих… Поэт-мистик Иван Неклюдов.
Добавить в моё избранное
48 мин, 27 сек 12967
За это воспитатели всегда лишали его полдника и испуганно-возмущённо ябедничали родителям. Память о хомяках, равно как и об отцовском ремне, Аркадию была неприятна.
После девятой кровавой ложки алёнины глаза задвигались. Туда-сюда, вверх-вниз… Заклацали в адской чечётке оскаленные зубы. Душное пространство убогой кухни наполнилось замогильной мощью и подземной тьмой.
— Говори: чего ты хочешь?
Голос, гулкий и скрежещущий, раскатился в ушах похоронным набатом. Фетиш вещал высушенным нутром, не переставая клацать зубами и вращать глазками. Шебуршёнов оробел — до того нечеловеческими интонациями громыхнула простая фраза. Словно прогудели невыносимые костяные флейты. Но отступать было поздно. Думая о своём статусе Бога, Аркадий приободрился.
— Что мне делать дальше? — сурово прохрипел он, потирая щетинистый подбородок.
— Наклонись ко мне пониже — я скажу тебе…
Глаза алёны широко раскрылись и налились жемчужной белизной. Стянутое паутинистое личико разгладилось во вполне пристойную кукольную физионимию. Аркадий доверчиво приблизил лицо к миниатюрной рожице…
Алёна внезапно метнула себя вперёд, словно подброшенная невидимой пружиной. Крохотные зубы вонзились Аркадию в нос, откусив самый кончик.
Шебуршёнов зло отшатнулся и поскорей заткнул рану рукавом рубахи. Больно не было — было досадно. Кровь текла обильно, словно сок из раздавленного помидора, словно мазут из пробитой цистерны. Алёна гадко хохотала, и звоном ржавой собачьей цепи сотрясалось её кукольное тело.
Стиснув изувеченный нос левой рукой, правой Аркадий схватил клинок. Ударил алёну раз, другой, третий… Хохот делался всё громче, всё страшнее и раскатистее звенела цепь.
С жестоким азартом резал Шебуршёнов алёнины конечности — одну за другой. Тварь хохотала и завывала, изгибалась гусеницей под ярким лезвием. Чёрная, вонючая нефтеобразная жижа медленно растекалась по кухонному столу.
— Что мне делать?! Что делать мне?! — вопил Аркадий в унисон мучительному хохоту.
Куски рук и ног фетиша частью обвисли в ржавой цепи, частью раскатились среди запоганенной посуды.
И когда Аркадий надавил лезвием в сухую алёнину шею, фетиш горько заверещал:
— Убей Покукаева! Остальных убей! Всех! Всех! Все-ех!
Ядовито-жёлтый дымок зазмеился из вопящего алёниного ротика. Полуотрезанная голова рассыпалась зелёными искрами, тёмная кожа взорвалась игольчатым фейерверком. Искры ужалили Шебуршёнову руки и лицо. Мёртвая энергия отпечаталась на дряблой эпидерме кровяными звёздочками.
Фетиш больше не кричал и не дёргался. Он лежал на столе простым куском непотребной гадости. Искромсанная на части, с развороченной дымящейся головой, алёна сделалась всего лишь бессильным доказательством инобытия. На любой разъезжей выставке консервированных мутантов и заспиртованных уродов хватает подобного добра.
Но Аркадий не жалел о потере. Теперь он знал, что именно надлежало предпринять. И странным казалось только то, что сам он до этого прежде не додумался.
Ветер тихо звенел уличными проводами. Орали вороны — пророчили городу беды и болезни. Через стенку было слышно, как в соседней квартире пьяно плачет беспомощный инвалид Хрящеев; где-то внизу ругали и били стонущую женщину — привычные, простые звуки отходящего ко сну пятиэтажного мира.
Довольный собой и вселенной, Шебуршёнов сгрёб в помойное ведро останки фетиша и уселся пить портвейн. Раскрашенные кровью кухонные стены стерегли исступлённый покой.
Почёсывая опухшую морду, Тиша Покукаев важно семенил по проспекту Карла Маркса. Не прельщали Тишу таинственные, по-вечернему мерцающие вывески игорных залов. Не влекли сигнальные огни рюмочных, распивочных, чебуречных и опохмелочных.
В кармане Тиши лежала рукопись его нового романа «Сексуальная жизнь постсоветской деревни». Роман был — по мнению Покукаева — очень сильный, самобытный, с яркими картинами лёгких пасторальных нравов. Надлежашим образом патриотичный и духовный, в меру эротичный. И этим вечером данный роман должен был шокировать (в хорошем смысле слова) тишиных собратьев по «Кривой железяке».
Жизнь на вечерних улицах Быдлогорска злобно тлела. Менты играли в пятирублёвые уличные автоматы, визгливо ссорясь и хватаясь то и дело за дубинки. Дубинками менты пытались выбить из жадных аппаратов хоть немного денег. Охранники при автоматах били ментов. Менты плакали. В подворотнях укуренные гопники избивали одиноких прохожих. Если у прохожих не было денег, их убивали. Если были — всё равно убивали. В палисадниках выли и давились блевотиной алкаши. В бриллиантовом свете дорогих магазинов клянчили милостыню беспризорники и пенсионеры. Ряды проституток застыли ледяной цепью вдоль смрадного марксова проспекта. Прозекторское уличное освещение превратило «марксисток» в настоящих некросамок с синими губами и стеклом вместо глаз.
После девятой кровавой ложки алёнины глаза задвигались. Туда-сюда, вверх-вниз… Заклацали в адской чечётке оскаленные зубы. Душное пространство убогой кухни наполнилось замогильной мощью и подземной тьмой.
— Говори: чего ты хочешь?
Голос, гулкий и скрежещущий, раскатился в ушах похоронным набатом. Фетиш вещал высушенным нутром, не переставая клацать зубами и вращать глазками. Шебуршёнов оробел — до того нечеловеческими интонациями громыхнула простая фраза. Словно прогудели невыносимые костяные флейты. Но отступать было поздно. Думая о своём статусе Бога, Аркадий приободрился.
— Что мне делать дальше? — сурово прохрипел он, потирая щетинистый подбородок.
— Наклонись ко мне пониже — я скажу тебе…
Глаза алёны широко раскрылись и налились жемчужной белизной. Стянутое паутинистое личико разгладилось во вполне пристойную кукольную физионимию. Аркадий доверчиво приблизил лицо к миниатюрной рожице…
Алёна внезапно метнула себя вперёд, словно подброшенная невидимой пружиной. Крохотные зубы вонзились Аркадию в нос, откусив самый кончик.
Шебуршёнов зло отшатнулся и поскорей заткнул рану рукавом рубахи. Больно не было — было досадно. Кровь текла обильно, словно сок из раздавленного помидора, словно мазут из пробитой цистерны. Алёна гадко хохотала, и звоном ржавой собачьей цепи сотрясалось её кукольное тело.
Стиснув изувеченный нос левой рукой, правой Аркадий схватил клинок. Ударил алёну раз, другой, третий… Хохот делался всё громче, всё страшнее и раскатистее звенела цепь.
С жестоким азартом резал Шебуршёнов алёнины конечности — одну за другой. Тварь хохотала и завывала, изгибалась гусеницей под ярким лезвием. Чёрная, вонючая нефтеобразная жижа медленно растекалась по кухонному столу.
— Что мне делать?! Что делать мне?! — вопил Аркадий в унисон мучительному хохоту.
Куски рук и ног фетиша частью обвисли в ржавой цепи, частью раскатились среди запоганенной посуды.
И когда Аркадий надавил лезвием в сухую алёнину шею, фетиш горько заверещал:
— Убей Покукаева! Остальных убей! Всех! Всех! Все-ех!
Ядовито-жёлтый дымок зазмеился из вопящего алёниного ротика. Полуотрезанная голова рассыпалась зелёными искрами, тёмная кожа взорвалась игольчатым фейерверком. Искры ужалили Шебуршёнову руки и лицо. Мёртвая энергия отпечаталась на дряблой эпидерме кровяными звёздочками.
Фетиш больше не кричал и не дёргался. Он лежал на столе простым куском непотребной гадости. Искромсанная на части, с развороченной дымящейся головой, алёна сделалась всего лишь бессильным доказательством инобытия. На любой разъезжей выставке консервированных мутантов и заспиртованных уродов хватает подобного добра.
Но Аркадий не жалел о потере. Теперь он знал, что именно надлежало предпринять. И странным казалось только то, что сам он до этого прежде не додумался.
Ветер тихо звенел уличными проводами. Орали вороны — пророчили городу беды и болезни. Через стенку было слышно, как в соседней квартире пьяно плачет беспомощный инвалид Хрящеев; где-то внизу ругали и били стонущую женщину — привычные, простые звуки отходящего ко сну пятиэтажного мира.
Довольный собой и вселенной, Шебуршёнов сгрёб в помойное ведро останки фетиша и уселся пить портвейн. Раскрашенные кровью кухонные стены стерегли исступлённый покой.
Почёсывая опухшую морду, Тиша Покукаев важно семенил по проспекту Карла Маркса. Не прельщали Тишу таинственные, по-вечернему мерцающие вывески игорных залов. Не влекли сигнальные огни рюмочных, распивочных, чебуречных и опохмелочных.
В кармане Тиши лежала рукопись его нового романа «Сексуальная жизнь постсоветской деревни». Роман был — по мнению Покукаева — очень сильный, самобытный, с яркими картинами лёгких пасторальных нравов. Надлежашим образом патриотичный и духовный, в меру эротичный. И этим вечером данный роман должен был шокировать (в хорошем смысле слова) тишиных собратьев по «Кривой железяке».
Жизнь на вечерних улицах Быдлогорска злобно тлела. Менты играли в пятирублёвые уличные автоматы, визгливо ссорясь и хватаясь то и дело за дубинки. Дубинками менты пытались выбить из жадных аппаратов хоть немного денег. Охранники при автоматах били ментов. Менты плакали. В подворотнях укуренные гопники избивали одиноких прохожих. Если у прохожих не было денег, их убивали. Если были — всё равно убивали. В палисадниках выли и давились блевотиной алкаши. В бриллиантовом свете дорогих магазинов клянчили милостыню беспризорники и пенсионеры. Ряды проституток застыли ледяной цепью вдоль смрадного марксова проспекта. Прозекторское уличное освещение превратило «марксисток» в настоящих некросамок с синими губами и стеклом вместо глаз.
Страница 9 из 15
