Бытует в народе поверье, будто в светлые лунные ночи выходят из воды русалки. Вдали от людных мест они водят хороводы, танцуют и поют. Бывает также, что русалки, желая сблизиться с людьми, оставляют по завершении своих игр на берегу крохотного ребенка, чаще всего мальчика, светловолосого и голубоглазого. А после следят за его судьбой из омутов, из луж и даже из дождевых капель. Оттого найденышей и подкидышей, в общем, ничьих младенцев часто называют «русалкины дети». Эйдан Во, «Границы реального»...
Добавить в моё избранное
52 мин, 41 сек 11407
Случается, что и выведут заплутавшего мальца из леса, если он того пожелает. Русалки же пугливы и нелюдимы. Это знает любой образованный человек. Вот только мало кого в этой стране можно назвать образованным. Слишком многим бабские бредни заменяют знание.
Из всех приютских один только Кайгер всерьез верил этой чепухе. И то потому только, что был «психом». Диковатый взгляд, вечно сопливый нос и взлохмаченные волосы — даже от прочих «русалкиных детей» он отличался в худшую сторону.
Впрочем, многих из тогдашних товарищей Анна можно было счесть странными: у Ферта подергивался левый глаз, у Кабая Жерди не было рук, а Донай, тот, что позже стал агентом актера Велку Шатая, частенько мочился прямо в штаны — не то со страху, не то по рассеянности. Но то были понятные, хоть и позорные, недостатки. Кайгер же был безумен. Это пугало и одновременно невероятно забавляло остальных детей.
«Псих» — что может быть слаще этого слова для тех, кто ниже, презираемее и бесправнее самого бедного бедняка, самого несчастного неудачника? Безумец не властен ни над чем, даже над собственными своими разумом и телом, обладая при этом другой, непонятной нам властью над тем, чего нет и быть не может.
Однажды Кайгер ткнул в Анна пальцем и пробормотал невнятно:
ґ— Убийца!
Маленький Габрош растерялся, а сумасшедший продолжал:
— Ты хочешь убить меня, Анн, я-то знаю. Мамочка моя тебя приберет, ты уж будь уверен! Пойдешь мимо озера, а она тут как тут! Вот покричишь!
Кайгер боялся всех — других подкидышей, которых судьба сделала ему товарищами, и надсмотрщиков, и проверяющих, в дни приезда которых детей чисто мыли, сытно кормили и одевали в приличное. Зато он начисто лишен был страха перед Соседями. Он полагал себя сродни им, искренне веря в то, что рожден лукавой водяной тварью, а не легкомысленной крестьянской девицей, потерявшей честь с заезжим песенником.
Многие товарищи Анна выдумывали себе матерей, по тем или иным причинам вынужденных оставить на время своего отпрыска, но никто, кроме Кайгера, не придавал серьезного значения дурацкому прозванию.
Ферт метил выше всех, утверждая, что его родительница — знаменитая на тот момент певица Лели Нинко, контракт которой не допускал рождения ребенка до схода со сцены. Как он ждал заката ее карьеры, уверенный в том, что тогда-то Лели приедет за ним в дом «русалкиных детей»! Надо сказать, что внешнее сходство у них имелось, хотя и слабое.
— Проходите в помещение и садитесь! — голос привратника пробудил господина Габроша от воспоминаний. — Не разговаривайте ни с кем, кроме племянника. Это запрещено. Не давайте им подарков и сладостей. Это запрещено. Не обещайте пригласить их в гости. Это запрещено. Как только приедет управляющий, вы заберете племянника и уедете.
— Это разрешено, — не удержавшись, в тон ему добавил Габрош.
ґ— Шутить запрещено. Они могут неправильно понять Вас. Они… — привратник запнулся, точно не мог подобрать правильного слова.
— Я понял. Русалкины дети, что с них возьмешь, — кивнул Анн. — Я все усвоил и буду предельно корректен.
Привратник радостно закивал и, развернувшись, поковылял закрывать ворота. Дверь столовой со скрипом захлопнулась за спиной Анна. На мгновение ему сделалось страшно, как в детстве, но потом все прошло.
Он здесь не навсегда. У него задание. Он приехал работать.
Мальчик лет шести или семи стоял смирно, положив на стол усыпанные цыпками руки. Остальные дети сгрудились у стены. Они смотрели на господина Габроша и молчали. От этого молчания ему сделалось неуютно.
— Ты — Никас? — спросил он мальчика.
— Я, — безо всякой радости признал мальчик.
— Я твой дядя, Роман, — сообщил Анн. — Мне нужно поговорить с тобой.
— А ты брат мамы или папы? — поинтересовался Никас.
— Папы, — ответил Анн. — Его звали Бронеком, он погиб на войне. Он был хороший человек.
Дружный вздох был ответом на его слова. Мальчик сглотнул.
— Я знаю, тебе пришлось нелегко, но теперь все будет хорошо, — проговорил Анн, кожей ощущая какую-то неправильность происходящего.
— Вы меня заберете отсюда? — глянув на него исподлобья, спросил мальчик.
— Вообще-то пока я приехал поговорить с тобой… — растерянно сказал Анн. — Узнать, как тебе здесь живется. Может, ребята пойдут пока, поиграют?
— Идите, я поговорю с ним, — бросил Никас, и ребятня тут же стайкой сорвалась с места. Когда столовая опустела, мальчик промямлил, уставившись в пол. — Тут хорошо. Мне нравится. Я не хочу уезжать.
Такого Габрош не ожидал.
— Почему? — спросил он. — У меня хороший большой дом. Там тепло, много еды…
Он помнил, как в детстве любил таскать с приютского склада яблонки и, обмирая от собственной порочности, грызть их, затаившись в ближайшем овраге. Ему тогда все время хотелось есть.
Из всех приютских один только Кайгер всерьез верил этой чепухе. И то потому только, что был «психом». Диковатый взгляд, вечно сопливый нос и взлохмаченные волосы — даже от прочих «русалкиных детей» он отличался в худшую сторону.
Впрочем, многих из тогдашних товарищей Анна можно было счесть странными: у Ферта подергивался левый глаз, у Кабая Жерди не было рук, а Донай, тот, что позже стал агентом актера Велку Шатая, частенько мочился прямо в штаны — не то со страху, не то по рассеянности. Но то были понятные, хоть и позорные, недостатки. Кайгер же был безумен. Это пугало и одновременно невероятно забавляло остальных детей.
«Псих» — что может быть слаще этого слова для тех, кто ниже, презираемее и бесправнее самого бедного бедняка, самого несчастного неудачника? Безумец не властен ни над чем, даже над собственными своими разумом и телом, обладая при этом другой, непонятной нам властью над тем, чего нет и быть не может.
Однажды Кайгер ткнул в Анна пальцем и пробормотал невнятно:
ґ— Убийца!
Маленький Габрош растерялся, а сумасшедший продолжал:
— Ты хочешь убить меня, Анн, я-то знаю. Мамочка моя тебя приберет, ты уж будь уверен! Пойдешь мимо озера, а она тут как тут! Вот покричишь!
Кайгер боялся всех — других подкидышей, которых судьба сделала ему товарищами, и надсмотрщиков, и проверяющих, в дни приезда которых детей чисто мыли, сытно кормили и одевали в приличное. Зато он начисто лишен был страха перед Соседями. Он полагал себя сродни им, искренне веря в то, что рожден лукавой водяной тварью, а не легкомысленной крестьянской девицей, потерявшей честь с заезжим песенником.
Многие товарищи Анна выдумывали себе матерей, по тем или иным причинам вынужденных оставить на время своего отпрыска, но никто, кроме Кайгера, не придавал серьезного значения дурацкому прозванию.
Ферт метил выше всех, утверждая, что его родительница — знаменитая на тот момент певица Лели Нинко, контракт которой не допускал рождения ребенка до схода со сцены. Как он ждал заката ее карьеры, уверенный в том, что тогда-то Лели приедет за ним в дом «русалкиных детей»! Надо сказать, что внешнее сходство у них имелось, хотя и слабое.
— Проходите в помещение и садитесь! — голос привратника пробудил господина Габроша от воспоминаний. — Не разговаривайте ни с кем, кроме племянника. Это запрещено. Не давайте им подарков и сладостей. Это запрещено. Не обещайте пригласить их в гости. Это запрещено. Как только приедет управляющий, вы заберете племянника и уедете.
— Это разрешено, — не удержавшись, в тон ему добавил Габрош.
ґ— Шутить запрещено. Они могут неправильно понять Вас. Они… — привратник запнулся, точно не мог подобрать правильного слова.
— Я понял. Русалкины дети, что с них возьмешь, — кивнул Анн. — Я все усвоил и буду предельно корректен.
Привратник радостно закивал и, развернувшись, поковылял закрывать ворота. Дверь столовой со скрипом захлопнулась за спиной Анна. На мгновение ему сделалось страшно, как в детстве, но потом все прошло.
Он здесь не навсегда. У него задание. Он приехал работать.
Мальчик лет шести или семи стоял смирно, положив на стол усыпанные цыпками руки. Остальные дети сгрудились у стены. Они смотрели на господина Габроша и молчали. От этого молчания ему сделалось неуютно.
— Ты — Никас? — спросил он мальчика.
— Я, — безо всякой радости признал мальчик.
— Я твой дядя, Роман, — сообщил Анн. — Мне нужно поговорить с тобой.
— А ты брат мамы или папы? — поинтересовался Никас.
— Папы, — ответил Анн. — Его звали Бронеком, он погиб на войне. Он был хороший человек.
Дружный вздох был ответом на его слова. Мальчик сглотнул.
— Я знаю, тебе пришлось нелегко, но теперь все будет хорошо, — проговорил Анн, кожей ощущая какую-то неправильность происходящего.
— Вы меня заберете отсюда? — глянув на него исподлобья, спросил мальчик.
— Вообще-то пока я приехал поговорить с тобой… — растерянно сказал Анн. — Узнать, как тебе здесь живется. Может, ребята пойдут пока, поиграют?
— Идите, я поговорю с ним, — бросил Никас, и ребятня тут же стайкой сорвалась с места. Когда столовая опустела, мальчик промямлил, уставившись в пол. — Тут хорошо. Мне нравится. Я не хочу уезжать.
Такого Габрош не ожидал.
— Почему? — спросил он. — У меня хороший большой дом. Там тепло, много еды…
Он помнил, как в детстве любил таскать с приютского склада яблонки и, обмирая от собственной порочности, грызть их, затаившись в ближайшем овраге. Ему тогда все время хотелось есть.
Страница 3 из 15
