Светловолосое Дитя

Уильям Гэвинс тщательно побрился и расчесал свои густые волосы, надел свежее белье. Слишком важные гости, чтобы плохо выглядеть. Комнату для приёма он оборудовал днём раньше — вымыл дочиста, не доверяя это дело своей жене Мэрте, соорудил маленький алтарь. Как и советовал Голос, Гэвинс возложил на алтарь десятки свежесрезанных роз, поставил вазочки со сладостями и миску с кровью. Кровью Мэрты. Он был уверен, что Мэрта простит его. Она никогда не понимала, зачем он держит в ломе Шкатулку, но она всегда гордилась им. Если он сможет открыть Врата в Рай сегодня, Мэрта будет гордиться им ещё сильнее. Ведь он так её любит. Но время не ждёт — Гэвинс поставил в середину комнаты маленький черный деревянный куб, зажег свечи по периметру комнаты и вышел из неё.

— Ники? — голос выдал охватившее его возбуждение.

… Мальчишка играл на рояле, когда он туда зашёл. Бетховен, Лунная Соната. Его пальцы скользили по клавишам рояля так невесомо, будто перед Гэвинсом сидел не двенадцатилетний слепой мальчик из приюта, а мифологический бог музыки. Ники играл будто чувствовал, что играет в последний раз, и в музыку вкладывал всего себя.

— Ты чудесно играешь, дитя, — сказал Гэвинс, улыбнувшись.

Пальцы Ники, будто испуганные бабочки, слетели с клавиш, и рояль издал утробный жалобный звук, будто молил не покидать его. Мальчик повернулся к нему -светлая челка упала на лицо, закрывая изуродованную верхнюю часть.

— Я не слышал, как Вы вошли, мистер Гэвинс, — едва улыбнулся Ники.

— Ты так увлёкся своей игрой. Но я знаю, чем тебя отвлечь. Пойдём со мной. Я покажу тебе новую игру, — Гэвинс постарался придать своему голосу отцовские нотки. Вышло фальшиво, неуклюже, как у киношного злодея.

— Какая игра? — недоверчиво спросил мальчик. Гэвинс поборол яростное желание схватить Ники за волосы и потащить в комнату для приёма. «Нет, он должен пойти сам», — как умиротворяющий наркотик, шевельнулся Голос в его голове.

— Ты сможешь увидеть ангелов, сынок, — нарочито небрежно произнёс Уильям Гэвинс, наблюдая за реакцией мальчишки. Тогда, в парке, Ники сказал, что хотел бы попасть в Рай, чтобы увидеть какого-то ангела, который мерещился ему в кошмарах.

— Вы… у Вас есть ключ, Шкатулка? — с благоговейным страхом вымолвил священное слово мальчик.

— Пойдём, Ники. Ангелы помогут тебе. Они помогают всем, — Уильям Гэвинс взял мальчика за руку. Его жена Мэрта безучастно наблюдала этот разговор, лежа в коридоре, прямо возле двери детской. В её гладком лбу виднелась дыра от пули, белое нарядное платье промокло от черной крови, которая ещё медленно текла из ножевых ран («27 ударов ножа!Гэвинс, Вы заслуживаете Открытия!»-промурлыкал довольный Голос), скрюченные пальцы застыли, вонзившись ногтями в ковёр. Они столкнулись в неравной схватке. Мэрте была уготована совсем другая роль — она должна была быть помощницей при проведении Приёма. Но насмешкой Судьбы она стала одной из главных атрибутов — именно её кровь взял Гэвинс для жертвоприношения. Голос позволил вылиться ярости Гэвинса, и он изуродовал её тело — нет, не изуродовал, превратил в произведение искусства, но потом жалость взяла над ним верх, и он окончил её страдания пулей в лоб.

— Что я должен сделать? — прошептал я, чувствуя, как сильные пальцы мистера Гэвинса больно впиваются в мою руку. Во мне боролись два чувства — невероятное возбуждение, почти счастье от того, что я смогу открыть Тайну и страх, самый обычный человеческий страх.

— Просто открой Её, — лаконичный ответ. Он толкнул меня в какую-то комнату, запах сладокого и тления извилистой спиралью вполз в мои ноздри. Сзади слышалось тяжёлое дыхание Гэвинса.

— Возьми, — и я беру вожделенный ключ. На ощупь он холодный, совсем как льдинка. Я погладил его пальцами — стенки были гладкими, как шелк, как мрамор… как человеческая кожа. Сел на пол, ощущая жар свеч, образующих вокруг меня круг. «Когда ты приступаешь к Открытию, постарайся проникнуть в глубь вещи, которую ты открываешь. Почувствуй её нутро, полюби её. И молись, взывай к ней, чтобы она позволила тебе открыть себя», — ветерком пронесся в моей голове голос старого учителя музыки, научившего меня собирать самые разные хитроумные головоломки.

Я взывал к шкатулке Лемаршана. Я полюбил её гладкие зеркальные грани. Я желал её так, как мужчина желает женщину. Мне казалось, ещё немного и она, испустив томный вздох открывающихся граней, бесстыдно раздвинет передо мной своё внутренне великолепие, подарив мне Рай и исцелив моё тело. Так обещал Гэвинс. Так обещал мой старый учитель музыки. Так обещал истерзанный ангел из снов. Так обещали они.

Дерево будто завибрировало в моих руках, и из самого нутра куба, как ветер, взвилась нежная мелодия. Она напомнила мне колыбельную, которую в детстве играла тётушка Пен. Шкатулка захотела открыться мне, она приняла меня! Окрыленный, я нажал на металлический желобок, находящийся в середине одной из граней куба.