Мама? Ты помнишь, как все началось? Помнишь?
Добавить в моё избранное
47 мин, 6 сек 17438
Высокий человек, завернутый в грязную безразмерную хламиду, стоит на коленях перед маленьким алтарем. На алтаре, на серебряном подносе — некогда роскошном, а теперь заметно помятом и покрытом черными пятнами патины — лежит человеческая голова.
Женская.
С первого взгляда, несмотря на явные отчаянные попытки сохранить её, становится ясно, что эта голова рассталась с телом настолько давно, что уже невозможно доподлинно определить, как выглядела её обладательница при жизни.
Порченая тлением кожа неоднократно и обильно смазана маслом. Полуразложившиеся губы ссохлись и вывернулись наружу, обнажая в кривом оскале десны и зубы. Тонкие ломкие волосы давно потеряли цвет, свалялись, несмотря на заметные попытки расчесать их, и частично выпали, обнажая череп.
Но тот, кто стоит на коленях перед алтарём, слезящимися глазами жадно вглядываясь в полуразложившееся лицо, ничего этого не замечает.
Поговори со мной, мамочка. Поговори со мной.
Человек начинает раскачиваться взад-вперед и, давясь смехом и всхлипами, бормочет:
— Милосердная Матушка… пошли мне свое дитя… ах-ха-ха-ха-ха… ибо грехи недостойных… Милосердная Матушка… пошли… милая матушка…
Внезапно он резко подается вперед, приникая к алтарю, и, почти касаясь губами обнажившейся скуловой кости, пахнущей маслом — и почему-то печеньем c корицей — шепчет, осторожными невесомыми касаниями поглаживая ломкие бесцветные волосы:
— Они заплатят. ОН заплатит. И все они. Все, до одного…
Глава 1
Весь день лил дождь. Как зарядил с самого утра, так с тех пор и лил, не переставая ни на минуту. Матье вздохнул: время такое — сезон осенних штормов. Осень, она везде осень. Даже на Золотом Берегу, который многие приезжие называли «благословенным краем».
Матье шмыгнул носом и плотнее завернулся в драный отцовский дублет — стылый сырой ветер с Абессинского моря пробирал до костей. Впрочем, это не слишком помогло. Но возвращаться домой подросток не хотел — у отца случился очередной приступ дурного настроения. Белламонт-старший и так-то никогда не отличался добротой, особенно, будучи нетрезвым — что, кстати, в последнее время случается все чаще и чаще — а в последние дни он какой-то особенно хмурый. Словно ждёт какого-то важного известия, а его все нет. Да еще, как назло, кто-то срезал у него кошель с пояса… с жалованием за три месяца…
К счастью, мать осталась в замке — Матье сам бегал предупредить ее. И, разумеется, не торопился явиться домой сам, предпочтя отсиживаться в порту, на старых ступенях «гостиницы для моряков» под характерным названием«Кубрик». Конечно, портовый район не самое благополучное место, даже при свете дня… а подростку так тем более тут нечего делать, но мальчишка не спешил искать другое убежище. На маяке, конечно, тепло и сухо, но вот спрятаться от отца, пребывающего в дурном расположении духа, там затруднительно. К тому же рука у отца тяжёлая, а на наказания он никогда не скупился, щедро раздавая тычки и подзатыльники, от которых звенело в голове и порой темнело перед глазами. Матери приходилось и того хуже — её отец избивал куда более жестоко: до кровавых брызг, а порой и до хруста костей. Неважно, был он пьян или трезв — становиться в такие моменты между ним и его жертвой было попросту опасно. Это Матье уяснил на собственной шкуре: последние три года его затылок люто ныл на перемену погоды. Именно тогда он в первый раз попытался вступиться за мать…
… Матье десять. Недавно отец запретил ему приходить по ночам и, спасаясь от страшных снов, забираться в родительскую постель, сказав что, что он уже взрослый… а взрослые мужчины не прячутся за материнскими юбками от своих страхов. Однако сейчас Матье торопливо шлёпает босыми ногами по холодным каменным ступенькам, направляясь именно туда, где ему с недавних пор появляться запрещено.
Отец, скорее всего, будет на маяке до утра. Ночь неспокойная, так что он должен будет следить, чтобы сигнальный огонь не погас. И спать не ляжет. Потому что, если маяк потухнет, какой-нибудь корабль может разбиться или сесть на мель. И тогда граф Умбранокс будет очень сердит. Отца могут даже казнить…
Отрубят ему голову… как тому разбойнику…
Словно соглашаясь с этой мыслью, в стену с гулом ударяет особенно сильная волна, отчего маяк тяжко вздрагивает и словно бы стонет. Матье зябко передёргивает плечами и уже бегом мчится к родительской спальне. Прочь, скорее прочь, пока шёпот из сна не начал снова звучать из темных уголков за спиной.
Но увиденная в родительской спальне картина оказывается куда страшнее любого его кошмара. Отец, который должен в это время быть наверху, стоит посреди разгромленной спальни и с любопытством рассматривает кучу тряпья у себя под ногами. Потом делает большой глоток из зажатой в руке бутылки и, покачнувшись, небрежно ворошит эту кучу носком сапога.
Женская.
С первого взгляда, несмотря на явные отчаянные попытки сохранить её, становится ясно, что эта голова рассталась с телом настолько давно, что уже невозможно доподлинно определить, как выглядела её обладательница при жизни.
Порченая тлением кожа неоднократно и обильно смазана маслом. Полуразложившиеся губы ссохлись и вывернулись наружу, обнажая в кривом оскале десны и зубы. Тонкие ломкие волосы давно потеряли цвет, свалялись, несмотря на заметные попытки расчесать их, и частично выпали, обнажая череп.
Но тот, кто стоит на коленях перед алтарём, слезящимися глазами жадно вглядываясь в полуразложившееся лицо, ничего этого не замечает.
Поговори со мной, мамочка. Поговори со мной.
Человек начинает раскачиваться взад-вперед и, давясь смехом и всхлипами, бормочет:
— Милосердная Матушка… пошли мне свое дитя… ах-ха-ха-ха-ха… ибо грехи недостойных… Милосердная Матушка… пошли… милая матушка…
Внезапно он резко подается вперед, приникая к алтарю, и, почти касаясь губами обнажившейся скуловой кости, пахнущей маслом — и почему-то печеньем c корицей — шепчет, осторожными невесомыми касаниями поглаживая ломкие бесцветные волосы:
— Они заплатят. ОН заплатит. И все они. Все, до одного…
Глава 1
Весь день лил дождь. Как зарядил с самого утра, так с тех пор и лил, не переставая ни на минуту. Матье вздохнул: время такое — сезон осенних штормов. Осень, она везде осень. Даже на Золотом Берегу, который многие приезжие называли «благословенным краем».
Матье шмыгнул носом и плотнее завернулся в драный отцовский дублет — стылый сырой ветер с Абессинского моря пробирал до костей. Впрочем, это не слишком помогло. Но возвращаться домой подросток не хотел — у отца случился очередной приступ дурного настроения. Белламонт-старший и так-то никогда не отличался добротой, особенно, будучи нетрезвым — что, кстати, в последнее время случается все чаще и чаще — а в последние дни он какой-то особенно хмурый. Словно ждёт какого-то важного известия, а его все нет. Да еще, как назло, кто-то срезал у него кошель с пояса… с жалованием за три месяца…
К счастью, мать осталась в замке — Матье сам бегал предупредить ее. И, разумеется, не торопился явиться домой сам, предпочтя отсиживаться в порту, на старых ступенях «гостиницы для моряков» под характерным названием«Кубрик». Конечно, портовый район не самое благополучное место, даже при свете дня… а подростку так тем более тут нечего делать, но мальчишка не спешил искать другое убежище. На маяке, конечно, тепло и сухо, но вот спрятаться от отца, пребывающего в дурном расположении духа, там затруднительно. К тому же рука у отца тяжёлая, а на наказания он никогда не скупился, щедро раздавая тычки и подзатыльники, от которых звенело в голове и порой темнело перед глазами. Матери приходилось и того хуже — её отец избивал куда более жестоко: до кровавых брызг, а порой и до хруста костей. Неважно, был он пьян или трезв — становиться в такие моменты между ним и его жертвой было попросту опасно. Это Матье уяснил на собственной шкуре: последние три года его затылок люто ныл на перемену погоды. Именно тогда он в первый раз попытался вступиться за мать…
… Матье десять. Недавно отец запретил ему приходить по ночам и, спасаясь от страшных снов, забираться в родительскую постель, сказав что, что он уже взрослый… а взрослые мужчины не прячутся за материнскими юбками от своих страхов. Однако сейчас Матье торопливо шлёпает босыми ногами по холодным каменным ступенькам, направляясь именно туда, где ему с недавних пор появляться запрещено.
Отец, скорее всего, будет на маяке до утра. Ночь неспокойная, так что он должен будет следить, чтобы сигнальный огонь не погас. И спать не ляжет. Потому что, если маяк потухнет, какой-нибудь корабль может разбиться или сесть на мель. И тогда граф Умбранокс будет очень сердит. Отца могут даже казнить…
Отрубят ему голову… как тому разбойнику…
Словно соглашаясь с этой мыслью, в стену с гулом ударяет особенно сильная волна, отчего маяк тяжко вздрагивает и словно бы стонет. Матье зябко передёргивает плечами и уже бегом мчится к родительской спальне. Прочь, скорее прочь, пока шёпот из сна не начал снова звучать из темных уголков за спиной.
Но увиденная в родительской спальне картина оказывается куда страшнее любого его кошмара. Отец, который должен в это время быть наверху, стоит посреди разгромленной спальни и с любопытством рассматривает кучу тряпья у себя под ногами. Потом делает большой глоток из зажатой в руке бутылки и, покачнувшись, небрежно ворошит эту кучу носком сапога.
Страница 1 из 14
