Мама?

В ответ слышится стон и мальчик вдруг понимает, что это не просто ворох замызганных тряпок, а его мать, скорчившаяся на полу в странной изломанной позе.

Старший Белламонт снова заносит ногу для пинка и Матье бросается вперед, крича:

— Отец! Отец, нет! Не бей маму!

— Назад, щ-щенок! — бешено рычит тот.

Белламонт-старший пьян и зол. Слишком много вина, чтобы рассуждать здраво. И слишком много злости. И ненависти… к щенку, которого он за десять лет почему-то ни разу не назвал сыном. К жене, его же стараниями утратившей прежнюю красоту. Почему? Он не знает. Но её не может не быть, а значит, она есть… просто он её не помнит.

— Назад, я сказал!

Но Матье не слышит. Он вообще не замечает ничего, кроме кровавых пузырей на разбитых губах силящейся подняться матери. Мальчик не знает, что это значит, но что-то внутри — не человеческое, звериное — подсказывает: что-то страшное. И это сделал отец.

Поэтому, когда отцовская рука ловит его за воротник ночной рубашки, мальчик изворачивается и что есть мочи вцепляется в эту руку. Зубами. Как звереныш.

Короткая острая боль в затылке, тихий голос, похожий на мамин:

«Добро пожаловать, мой мальчик!»

И ощущение еще одного взгляда — осторожного, но заинтересованного — откуда-то сбоку. Почему-то Матье кажется, что у смотрящего желтые змеиные глаза…

Тогда он пришел в себя только через две недели забытья. Главу семьи Белламонт посадили в замковую тюрьму: штраф за любовь к чесанию кулаков об жену и сына оказался намного больше скромного жалования смотрителя маяка. Матье жалел только о том, что пробыл он там недолго. Тем не менее, после этого отец опасался поднимать руку на жену, ограничиваясь тяжелыми взглядами.

Мимо, покачиваясь, прошел норд с причалившего днем кнорра, и Матье поспешил вжаться в обшитую досками стену, надеясь, что тот слишком пьян, чтобы что-то заметить, и не придется выскакивать из-под навеса под холодные струи дождя или скрываться «в объятиях Тени», становясь невидимым. Полезное умение, жаль только что воспользоваться им можно только один раз в день. Нордов Матье не любил особенно — они много пили, громко орали и часто дрались по поводу и без оного. Сын смотрителя маяка провел в портовом районе большую часть жизни, считая его вторым домом. Имперские галеоны и бриги, скайримские драккары и кнорры, барки и карраки из Хай Рока, хаммерфелльские фелуки, одномачтовые каботажные шлюпы, бригантины и баркетины — все виды кораблей, когда-либо заходивших в порт Анвила, мальчишка знал и мог указать, не ошибившись. Знал он и большую часть моряков, ходивших на них, и портовых шлюх, у которых эти моряки оставляли свое золото. А еще он знал, от кого из этих самых моряков нужно держаться подальше — некоторые, к счастью, очень немногие, были вовсе не против заменить женщину тощим мальчишкой-подростком. И большинство этих «некоторых» сходили на берег именно со скайримских судов.

Особенно злой порыв ветра бросил в лицо целую пригоршню холодных капель, попутно выдув остатки тепла, и Матье решился. Его, конечно, ни разу не поймали и даже не заметили, но уж если поймают… держа в голове эту мысль, он ужом проскользнул за дверь «Кубрика» — прочную, добротную, совершенно не подходящую к тронутым гнилью дощатым стенам. Но мало кто знал, что непрезентабельный вид«гостиницы» — тщательно поддерживаемая маскировка. По крепости стен«Кубрик» мог посоперничать со знаменитым особняком Лоргрена Бенируса — после смерти хозяина-некроманта дом уже почти столетие стоял заброшенным, но разрушаться не спешил. И не только стен. В«гостинице для моряков» останавливались контрабандисты, пираты и многие другие, кто был не в ладах с законом. В этих стенах контрабанда обменивалась на золото, а то, в свою очередь — на скууму, чтобы здесь же её и употребить. И, если верить ходившим о«Кубрике» слухам, здесь же заключались тайные сделки и вообще творилось такое, за что законы Империи предписывали, в лучшем случае, ссылку в далекий негостеприимный Морровинд. К темным эльфам. В худшем — приговаривали к смертной казни через обезглавливание.

Матье с содроганием вспомнил ту единственную смертную казнь, на которой ему довелось присутствовать. В Анвиле подобное случалось нечасто, поэтому посмотреть обычно собирался весь город. Включая детей. Пятилетнего Матье привел отец, тогда еще не заглядывавший на дно кувшина. В тот несчастливый день помощник анвильского палача слишком неаккуратно поставил корзину возле плахи и, когда отрубленная голова казнённого разбойника упала на низкий бортик, та перевернулась. Прокатившись по помосту, голова приземлилась прямо под ноги мальчику, по прихоти судьбы — на срез шеи, да еще и лицом к зрителям, клацнув окровавленными зубами в посмертном оскале. Матье до сих пор иногда снилось, как поворочавшись в глазницах, словно напоследок оглядывая собравшихся, страшные выпученные глаза обращаются к нему…