Наш Город называют молодым. Но это не значит, что в его жизни нет тайн. Некоторые из них достались Городу от прошлого, а некоторые он приобрёл, пока строился и рос. Чаще всего с тайнами сталкиваются юные горожане…
Добавить в моё избранное
46 мин, 28 сек 9300
Про страхолюдию, которая назвалась именем подруги, Гоша говорить не стал. Вдруг старик примет его за сумасшедшего и не станет помогать?
— Эх, маленькая Глафира… — сказал старик. — Всё-то она не успокоится… А провожу-ка я тебя к ней, заодно и увидимся. Когда ещё случай выпадет. И Дружок лапы разомнёт, а то засиделся на цепи.
Гоша, который отвлёкся на радостное повизгивание, которое донеслось от пустой собачьей будки, глянул на крыльцо. Старик исчез!
— Чего столбом встал? — раздался ворчливый голос рядом с Гошей. — Коли собрались, идти нужно.
Гоша даже вздрогнул. Если не обращать внимание на то, что видишь — ветхий дом с земляной крышей, будку без собаки, безлюдье, — то запросто почувствуешь, что около тебя носится большой пёс, шумно дышит, фыркает от цветочной пыльцы и нетерпеливо гавкает: идём, мол. А рядом шаркает больными ногами пожилой человек, ворчит шутливо.
— А… — начал Гоша и не стал договаривать.
— Да не майся ты, спрашивай всё, что нужно. Или стесняешься? — послышалось уже за спиной Гоши. — Думаешь, что мы с Дружком Богу души отдали? Верно думаешь. Догадываешься, что я первым в эту землю лёг? Тоже верно.
Гоша развернулся и пошёл на голос, который с одышкой и хрипотцой всё говорил:
— Как решено было Город средь тайги строить, организовали здесь лесозаготовительную артель, при ней лесопилку. Народу понаехало. Вскоре посёлочек в двадцать дворов появился, общежитие со столовой и клубом. Только буйный народ был, нетрезвый. А уж по праздникам так и вовсе удержу не знал. На Первомай кто-то в тайге костерок развёл. А потушить, видно, забыл. И пошло полыхать… Поднялся ветер, и понеслось пламя на посёлок. Моя избёнка сразу занялась. Грешен я, после торжества в клубе беспробудно спал. А Дружка жалко…
— Глаша тоже в огне погибла? — спросил Гоша, и его голос задрожал.
— Эх, Глашенька… Отец издалека привёз ей куклу, каких в наших краях сроду никто не видывал. Родители-то успели из огня выбежать. И ребят вытащили. Глашенька всё кричала, что куклу забыли. Никто и не заметил, как дитя исчезло. Мать хватилась ребёнка, подняла вой. Тут отец и соседи в пламя полезли, только уж поздно было. Огонь никого не щадит. Отец стал куклу топтать, проклял себя и игрушку. Хотя игрушка ни при чём. Виновен тот, у кого мозгов было меньше, чем у куклы. Но его так и не нашли… Вон там нас положили, рядышком. Хорошо тут, спокойно. Одна беда — Глафире на месте не сидится. Дитя ведь. Видишь, уже нас дожидается.
Гоша увидел знакомую бейсболку, короткую толстую косу. Блеснули очки-хамелеоны. На ровном, усыпанном цветами прямоугольнике земли сидела Глаша!
— Глаша! — крикнул он и бросился к подруге.
Но был крепко схвачен невидимой рукой, твёрдой и мозолистой.
— Стой! — настойчиво и сердито сказал голос. — Дай мне вперёд поговорить с ней.
Гоша остановился, хотя его сердце стучало часто-часто и рвалось к Глаше.
— Глафира, дитя непоседливое, — строго, но с любовью произнёс голос. — Мир создан не нами, и не нам его менять. За весной последует лето, за летом — осень. А её сменит зима. И не наоборот. Как ни растёт трава, но ей не вытянуться выше сосны и не зазеленеть в зимние холода.
Гоша почувствовал, как его уха и щеки коснулась борода незримого старца, и голос шепнул:
— Беги скорее, медлить нельзя. Твоей подруги здесь нет. Беги же!
Гоша отчего-то послушался и помчался прочь. А вслед ему неслись слова:
— Не лезь к живым, Глашенька. Не пугай их, не тревожь. Камень не станет водой, а солнце луной. А вот живое мёртвым — обязательно. Чтобы потом вновь вернуться. Но только в свой черёд. И его не изменить…
Гоша даже не заметил, что вновь появились могилы и громадные сосны заслонили ветвями свет. Вообще вокруг ничего не видел, возможно, от слёз. Очнулся только тогда, когда споткнулся о брошенные велосипеды и упал. Тяжело отдышался, хотел встать, но на его плечо легла рука.
— Набегался? — спросила Глаша. — Поднимайся, поехали домой.
— Глашка… это ты? Правда ты? — только и сумел выговорить Гоша.
— Конечно, я. А кого бы ты хотел увидеть? Цыганского Барона? — ехидно сказала Глаша.
— Можешь смеяться, но некоторое время назад какая-то страхолюдия, уродина, уверяла меня, что она и есть Глаша! — выпалил Гоша.
— Бывает, — без всякого смеха ответила Глаша. — Помнишь: «самого главного глазами не увидишь». А зоркое сердце есть не у каждого. Но не беда, можно научиться.
Гоша вставать не захотел, наоборот, уселся поудобнее и сказал:
— Вот не двинусь с места, пока не объяснишь, что тут произошло. Я, конечно, понял, что всё это проделки маленькой Глафиры, которая давно умерла, но успокоиться не может. И мы должны были разбудить старика, чтобы он её утешил, уговорил не мешать живым. Но почему вместо тебя я увидел чудище? И что ты знаешь?
— Эх, маленькая Глафира… — сказал старик. — Всё-то она не успокоится… А провожу-ка я тебя к ней, заодно и увидимся. Когда ещё случай выпадет. И Дружок лапы разомнёт, а то засиделся на цепи.
Гоша, который отвлёкся на радостное повизгивание, которое донеслось от пустой собачьей будки, глянул на крыльцо. Старик исчез!
— Чего столбом встал? — раздался ворчливый голос рядом с Гошей. — Коли собрались, идти нужно.
Гоша даже вздрогнул. Если не обращать внимание на то, что видишь — ветхий дом с земляной крышей, будку без собаки, безлюдье, — то запросто почувствуешь, что около тебя носится большой пёс, шумно дышит, фыркает от цветочной пыльцы и нетерпеливо гавкает: идём, мол. А рядом шаркает больными ногами пожилой человек, ворчит шутливо.
— А… — начал Гоша и не стал договаривать.
— Да не майся ты, спрашивай всё, что нужно. Или стесняешься? — послышалось уже за спиной Гоши. — Думаешь, что мы с Дружком Богу души отдали? Верно думаешь. Догадываешься, что я первым в эту землю лёг? Тоже верно.
Гоша развернулся и пошёл на голос, который с одышкой и хрипотцой всё говорил:
— Как решено было Город средь тайги строить, организовали здесь лесозаготовительную артель, при ней лесопилку. Народу понаехало. Вскоре посёлочек в двадцать дворов появился, общежитие со столовой и клубом. Только буйный народ был, нетрезвый. А уж по праздникам так и вовсе удержу не знал. На Первомай кто-то в тайге костерок развёл. А потушить, видно, забыл. И пошло полыхать… Поднялся ветер, и понеслось пламя на посёлок. Моя избёнка сразу занялась. Грешен я, после торжества в клубе беспробудно спал. А Дружка жалко…
— Глаша тоже в огне погибла? — спросил Гоша, и его голос задрожал.
— Эх, Глашенька… Отец издалека привёз ей куклу, каких в наших краях сроду никто не видывал. Родители-то успели из огня выбежать. И ребят вытащили. Глашенька всё кричала, что куклу забыли. Никто и не заметил, как дитя исчезло. Мать хватилась ребёнка, подняла вой. Тут отец и соседи в пламя полезли, только уж поздно было. Огонь никого не щадит. Отец стал куклу топтать, проклял себя и игрушку. Хотя игрушка ни при чём. Виновен тот, у кого мозгов было меньше, чем у куклы. Но его так и не нашли… Вон там нас положили, рядышком. Хорошо тут, спокойно. Одна беда — Глафире на месте не сидится. Дитя ведь. Видишь, уже нас дожидается.
Гоша увидел знакомую бейсболку, короткую толстую косу. Блеснули очки-хамелеоны. На ровном, усыпанном цветами прямоугольнике земли сидела Глаша!
— Глаша! — крикнул он и бросился к подруге.
Но был крепко схвачен невидимой рукой, твёрдой и мозолистой.
— Стой! — настойчиво и сердито сказал голос. — Дай мне вперёд поговорить с ней.
Гоша остановился, хотя его сердце стучало часто-часто и рвалось к Глаше.
— Глафира, дитя непоседливое, — строго, но с любовью произнёс голос. — Мир создан не нами, и не нам его менять. За весной последует лето, за летом — осень. А её сменит зима. И не наоборот. Как ни растёт трава, но ей не вытянуться выше сосны и не зазеленеть в зимние холода.
Гоша почувствовал, как его уха и щеки коснулась борода незримого старца, и голос шепнул:
— Беги скорее, медлить нельзя. Твоей подруги здесь нет. Беги же!
Гоша отчего-то послушался и помчался прочь. А вслед ему неслись слова:
— Не лезь к живым, Глашенька. Не пугай их, не тревожь. Камень не станет водой, а солнце луной. А вот живое мёртвым — обязательно. Чтобы потом вновь вернуться. Но только в свой черёд. И его не изменить…
Гоша даже не заметил, что вновь появились могилы и громадные сосны заслонили ветвями свет. Вообще вокруг ничего не видел, возможно, от слёз. Очнулся только тогда, когда споткнулся о брошенные велосипеды и упал. Тяжело отдышался, хотел встать, но на его плечо легла рука.
— Набегался? — спросила Глаша. — Поднимайся, поехали домой.
— Глашка… это ты? Правда ты? — только и сумел выговорить Гоша.
— Конечно, я. А кого бы ты хотел увидеть? Цыганского Барона? — ехидно сказала Глаша.
— Можешь смеяться, но некоторое время назад какая-то страхолюдия, уродина, уверяла меня, что она и есть Глаша! — выпалил Гоша.
— Бывает, — без всякого смеха ответила Глаша. — Помнишь: «самого главного глазами не увидишь». А зоркое сердце есть не у каждого. Но не беда, можно научиться.
Гоша вставать не захотел, наоборот, уселся поудобнее и сказал:
— Вот не двинусь с места, пока не объяснишь, что тут произошло. Я, конечно, понял, что всё это проделки маленькой Глафиры, которая давно умерла, но успокоиться не может. И мы должны были разбудить старика, чтобы он её утешил, уговорил не мешать живым. Но почему вместо тебя я увидел чудище? И что ты знаешь?
Страница 13 из 14
