Заложник

Супьян бил по нему так, словно он и не человек вовсе, а боксерская груша. Зачем только Хасан связался с этим маньяком-психопатом? Сделав свое дело, Супьян вышел из подвала. Все тело Хауэрса превратилось в один большой синяк. Оно разрывалось от боли. Он даже забыл о ранах. Из его глаз потекли слезы. Как бы ему хотелось, чтобы все это оказалось кошмарным сном. Он был сейчас похож на безобидного плачущего маленького мальчика, но внутри он кипел яростью, жаждал мести. Он почувствовал, что теряет сознание. То ли от боли, то ли от страданий, то ли от ярости, он не знал точно. Возможно, от всего сразу.

Шел четвертый день. Его стали посещать уже реже. Утром, часов в шесть, к нему пришел Супъян и рассказал какую-то безумную историю, происшедшую с ним в раннем возрасте. Он сидел вечером с другом у костра. По какой-то причине они поругались, и Супьян врезал тому деревяшкой в шею, но он даже не подозревал, что на ней торчал гвоздь. Его друг стал истекать кровью. Он постепенно терял сознание. Супьян побежал к его родителям и соврал, что тот нечаянно лег на гвоздь и теперь лежит без сознания с кровоточащей раной. Его друга отвезли в больницу. Через несколько дней он оттуда вышел. Но осталась очень страшная проблема: у мальчишки был задет спинной мозг, из-за чего он остался инвалидом на всю жизнь. Он не мог двигать головой и стал заикаться.

«Да, — думал Хауэрс, — нашел свободные уши».

Когда он ушел, журналист уснул. Проснувшись через несколько часов, он словно обезумел. Он сам не понимал почему. У него было такое состояние, что он готов был убить кого-нибудь, в первую очередь тех, кто никак не решался его выкупить. Сам не зная как, он разорвал скотч на рту, при этом искусав свои губы. Кровь испачкала весь рот. Затем он стал кричать. Через минуту появился Супьян. На его лице была тревога. Он не сразу понял, что произошло с Хауэрсом, увидев его окровавленное лицо и искусанные губы. Когда до него дошло, он врезал ему кулаком по лицу и выпалил:

— Чего орешь, как резаный?! И какого черта ты скотч разгрыз?! Еще раз такое выкинешь, я отрежу твой язык! Понял?!

Обмотав скотч несколько раз, не обращая внимания на искусанные губы, Супьян быстро удалился.

С Хауэрсом что-то происходило, что-то очень странное. Он не знал, что именно. В его ранах мышцы будто двигались сами по себе. Временами раны без причины издавали резкую, пронзительную боль. Что-то странное творилось с органами восприятия. Слух улавливал малейший шорох, нюх стал как у собаки, он как будто видел в темноте лучше. Не накачали ли они его наркотиками? Он никогда не пробовал наркотики, но знал немало людей, которые иx принимали. Он как-то застал на работе своего коллегу нюхавшим кокаин. Деваться тому уже было некуда, он стал умолять Хауэрса никому об этом не рассказывать. Как-то он приставал к Уиллу, уговаривая его попробовать. Из-за этого они разругались и больше не разговаривали. У него был еще один знакомый, куривший косяк. Он был хорошим человеком, и Хауэрс его уважал. Он пытался помочь ему бросить это, но тот сказал, что не может этого сделать, что ему это нужно, как воздух. Помнится, он рассказывал про свои галлюцинации после очередного косяка. Он как будто бы видел души умерших, каждый звук он слышал многократно усиленным, например, жужжание мухи ему казалось шумом вертолета, и еще многое другое. Вскоре он умер от передозировки.

Хасан сообщил Хауэрсу, что его выкупят послезавтра. Что они там делают? Думают выкупать его или нет? А что они послезавтра скажут? Что у них трудности, и «не могли бы вы подождать еще дня три, мы проводим благотворительную акцию для выкупа нашего журналиста, если не соберем эти несчастные полтора миллиона долларов, то извините, мы должны посоветоваться, и возможно, нам понадобится еще неделя»?

Нет! Так дело не пойдет. Он должен что-то делать, как-то сбежать отсюда. Надо как-то поссорить Супьяна с Хасаном. Может, Хасан избавится от Супьяна? Тогда что-то может измениться. Они оба помогают друг другу, у каждого из них свои функции, у каждого свои связи. А друг без друга они наверняка не смогут вести дело с выкупом. К тому же они даже не друзья, если верить Супъяну, а просто-напросто заговорщики. Он должен их сцепить, и он знал, как это сделать.

Хасан зашел к нему вечером, с бутылкой воды. Отклеив скотч от лица Хауэрса, он замер, уставившись на его искусанные, окровавленные губы.

— Боже! — воскликнул он. — Что он на этот раз с тобой сделал?

— Это не он, — охрипшим голосом ответил Хауэрс.

— А-а! Это когда ты утром пытался снять скотч? Ты же разгрыз себе губы! — журналист молчал. — Ладно, все! Выпей вот, и я сваливаю.

— Ты должен знать кое-что, — сказал журналист.

— Что?

— Насчет Супьяна.

Хасан посмотрел на него подозрительно.

— Ты о чем это? — спросил он.

— Супьян хочет убить тебя и оставить деньги себе.

— Чего?! — нахмурился тот.