Началось всё с телефонной будки. Она появилась из-за угла настолько неожиданно, что я сначала даже и не понял ничего. Дело в том, что у нас в городе давным-давно не существует телефонных будок; только одни телефонные автоматы (без трубок и разбитые почти все до единого), пользоваться которыми также удобно, как и светофорами, взирающими на всех своими пустыми, безжизненными глазницами; словно они из светофоров уже давно, как превратились в надгробные кладбищенские плиты…
Добавить в моё избранное
49 мин, 9 сек 1158
Вернее, до тех пор, пока он сам себя не узнает.
— Серьёзно что ли? — удивлялся я его рассказу.
— Нет, шутя, — отвечал тот и… ухмыльнулся. Что за чёрт? Насколько я знал своего друга, Олега Степлова, улыбался он очень редко, а ухмыляться… У человека, не умеющего выдавить из себя даже самую жалкую улыбку, ухмылка не должна получиться ни в какую, даже если он сильно этого захочет. Но он ухмылялся; ухмылялся широко — во все свои тридцать зубов, и у меня на сердце похолодело…
— Не смотри ты на меня как на инопланетянина, дружок, — проговорил тот, не переставая ухмыляться, — это моя работа, понимаешь ли. Мне, а не хрену собачьему поручено проводить дознания. Я из твоей дурьей башки все опилки вышибу. Другими словами, проделаю то, что в школе с тобой проделать не успели. Потому что бить тебя надо было, как Сидорова-козла. И убить тебя мало было, — говорил он, подходя ко мне всё медленнее и медленнее, в руках сжимая чёрную милицейскую резиновую дубинку. В то время, когда я был ещё юношей, среди многих моих сверстников и друзей ходило мнение, что дубинки такие покрыты резиной для жёсткости удара, и что синяки после применения такой дубинки на теле не остаются, как бы сильно ею не били. Но может это и правильно, что не остаются, а то так бы с одного удара все косточки бы переломали? Особенно, такому тщедушному, ледащему типу как я. То есть, я хотел сказать: «Особенно, если вложить в свой удар бесовскую силу. Силу, так присущую настоящему оборотню в погонах. То есть, сначала он такой добренький, весь из себя позитивный, но… В самый не ожидаемый момент на него что-то находит и он неожиданно превращается в зверя.»
Вот это главное, о чём я собирался вообще рассказать. То есть я говорю о том, почему я понял, что мой друг детства в данный момент превратился в оборотня в погонах. Потому что это очень удивительно.
Дело в том, что сначала мне показалось, что крыша на самом деле у меня поехала, а не у моего самого лучшего друга детства. Обезумел не он, а я, потому что, когда я неожиданно осмотрелся по сторонам, то не увидел вокруг себя серых унылых стен ментуры, намекающих на скорейшее возвращение так называемой кровавой гэбни (хаоса с бесконечными арестами, с беспричинными тюремными сроками). Я увидел стены «уазика». Того самого, в котором меня доставили в ту оперчасть, в которой я буквально секунду назад находился, меня везли какие-то там патрульные, оперативники… Чёрт их знает, что они за существа. А теперь в данной машине передо мной находится человек, превращённый в страшного-кошмарного зверя. И машина стоит, что интересно, не на дороге, не на грунтовке, а где-то посреди леса. То есть, вокруг так часто растут деревья, что совершенно непонятно, как вся эта кабина вообще могла протиснуться между стволами. Не говоря уже о том, что она никак не могла сюда заехать. Её даже, если спустить на вертолёте, и то невозможно. Ну, не под землёй же она ехала? А потом, как какие-то ходячие мертвецы, раз, и выросла. Конечно, такого не бывает… И, конечно же, это не сон. То есть, мне не снится всё то, что происходит здесь и сейчас. Всё то, в чём я непосредственно участвую. То есть, дальнейшие события не обернутся так, что я ни с того ни с сего проснусь и успокоено переведу дух: «Фу-ух! Надо же, какое приснилось!» Потому, что я не картонный персонаж своей собственной писанины. Я человек, который реально существует. И, следовательно, всё то, что вокруг происходит, тоже такая же, как я, вполне себе объективная реальность.
Да, чуть не забыл. И ещё мне хотелось бы добавить, что это не шутки. Не какое-то там паршивое, развлекательное чтиво. На мой взгляд, всё это более, чем серьёзно. То есть, не просто там «серьёзно»: скучно, в конце чего сильно слипаются глаза и клонит в сон, а «серьёзно» с совершенно трезвой точки зрения. Но серьёзно немножко больше, чем обычно бывает.
4
— То есть, ты мне даже убежать никак не позволишь? — спрашивал я у Олега.
— А ты собрался убегать! — хохотнул тот. — Наперегонки решил со мной
побегать, соплячок! Только учти, у меня скорость, как у сороконожки. То есть, не смотри, что у меня две ноги. На самом деле их больше, чем сорок. Врубился?
— Это я должен, значит, на твой вопрос сейчас ответить. Нет, не врубился. Ты несёшь какой-то бред, но, судя по общей логике, ты прикалываешься.
— Что значит, «прикалываюсь»?
— То, что ты не будешь за мной гнаться, а сразу, как я побегу, выстрелишь в спину. То есть, как при попытке к бегству. Ведь, я правильно понял? Я кажусь тебе каким-то бешено-опасным… То есть, не тебе, а вам всем. Тем, кто у вас там, в «дурке» занимается стряпнёй ориентировок.
В то время, пока я болтал, он «расчленял» свой пистолет. То есть, удалял магазин, отбрасывал его на сиденье машины и выводил меня из кабины на свежий воздух.
— На, держи.
Он сунул этот пистолет мне в руку.
— Ты же не думаешь, что я где-то там прячу новый ствол?
— Серьёзно что ли? — удивлялся я его рассказу.
— Нет, шутя, — отвечал тот и… ухмыльнулся. Что за чёрт? Насколько я знал своего друга, Олега Степлова, улыбался он очень редко, а ухмыляться… У человека, не умеющего выдавить из себя даже самую жалкую улыбку, ухмылка не должна получиться ни в какую, даже если он сильно этого захочет. Но он ухмылялся; ухмылялся широко — во все свои тридцать зубов, и у меня на сердце похолодело…
— Не смотри ты на меня как на инопланетянина, дружок, — проговорил тот, не переставая ухмыляться, — это моя работа, понимаешь ли. Мне, а не хрену собачьему поручено проводить дознания. Я из твоей дурьей башки все опилки вышибу. Другими словами, проделаю то, что в школе с тобой проделать не успели. Потому что бить тебя надо было, как Сидорова-козла. И убить тебя мало было, — говорил он, подходя ко мне всё медленнее и медленнее, в руках сжимая чёрную милицейскую резиновую дубинку. В то время, когда я был ещё юношей, среди многих моих сверстников и друзей ходило мнение, что дубинки такие покрыты резиной для жёсткости удара, и что синяки после применения такой дубинки на теле не остаются, как бы сильно ею не били. Но может это и правильно, что не остаются, а то так бы с одного удара все косточки бы переломали? Особенно, такому тщедушному, ледащему типу как я. То есть, я хотел сказать: «Особенно, если вложить в свой удар бесовскую силу. Силу, так присущую настоящему оборотню в погонах. То есть, сначала он такой добренький, весь из себя позитивный, но… В самый не ожидаемый момент на него что-то находит и он неожиданно превращается в зверя.»
Вот это главное, о чём я собирался вообще рассказать. То есть я говорю о том, почему я понял, что мой друг детства в данный момент превратился в оборотня в погонах. Потому что это очень удивительно.
Дело в том, что сначала мне показалось, что крыша на самом деле у меня поехала, а не у моего самого лучшего друга детства. Обезумел не он, а я, потому что, когда я неожиданно осмотрелся по сторонам, то не увидел вокруг себя серых унылых стен ментуры, намекающих на скорейшее возвращение так называемой кровавой гэбни (хаоса с бесконечными арестами, с беспричинными тюремными сроками). Я увидел стены «уазика». Того самого, в котором меня доставили в ту оперчасть, в которой я буквально секунду назад находился, меня везли какие-то там патрульные, оперативники… Чёрт их знает, что они за существа. А теперь в данной машине передо мной находится человек, превращённый в страшного-кошмарного зверя. И машина стоит, что интересно, не на дороге, не на грунтовке, а где-то посреди леса. То есть, вокруг так часто растут деревья, что совершенно непонятно, как вся эта кабина вообще могла протиснуться между стволами. Не говоря уже о том, что она никак не могла сюда заехать. Её даже, если спустить на вертолёте, и то невозможно. Ну, не под землёй же она ехала? А потом, как какие-то ходячие мертвецы, раз, и выросла. Конечно, такого не бывает… И, конечно же, это не сон. То есть, мне не снится всё то, что происходит здесь и сейчас. Всё то, в чём я непосредственно участвую. То есть, дальнейшие события не обернутся так, что я ни с того ни с сего проснусь и успокоено переведу дух: «Фу-ух! Надо же, какое приснилось!» Потому, что я не картонный персонаж своей собственной писанины. Я человек, который реально существует. И, следовательно, всё то, что вокруг происходит, тоже такая же, как я, вполне себе объективная реальность.
Да, чуть не забыл. И ещё мне хотелось бы добавить, что это не шутки. Не какое-то там паршивое, развлекательное чтиво. На мой взгляд, всё это более, чем серьёзно. То есть, не просто там «серьёзно»: скучно, в конце чего сильно слипаются глаза и клонит в сон, а «серьёзно» с совершенно трезвой точки зрения. Но серьёзно немножко больше, чем обычно бывает.
4
— То есть, ты мне даже убежать никак не позволишь? — спрашивал я у Олега.
— А ты собрался убегать! — хохотнул тот. — Наперегонки решил со мной
побегать, соплячок! Только учти, у меня скорость, как у сороконожки. То есть, не смотри, что у меня две ноги. На самом деле их больше, чем сорок. Врубился?
— Это я должен, значит, на твой вопрос сейчас ответить. Нет, не врубился. Ты несёшь какой-то бред, но, судя по общей логике, ты прикалываешься.
— Что значит, «прикалываюсь»?
— То, что ты не будешь за мной гнаться, а сразу, как я побегу, выстрелишь в спину. То есть, как при попытке к бегству. Ведь, я правильно понял? Я кажусь тебе каким-то бешено-опасным… То есть, не тебе, а вам всем. Тем, кто у вас там, в «дурке» занимается стряпнёй ориентировок.
В то время, пока я болтал, он «расчленял» свой пистолет. То есть, удалял магазин, отбрасывал его на сиденье машины и выводил меня из кабины на свежий воздух.
— На, держи.
Он сунул этот пистолет мне в руку.
— Ты же не думаешь, что я где-то там прячу новый ствол?
Страница 8 из 13
