Корн, невнимательный

Жгучий гнев нахлынул внезапно. Вадим шел по коридору в кабинет начальника, когда завибрировал телефон. Позвонили из автосервиса; он подтвердил вызов, стал разговаривать. И теперь взбешен.

— Почему я не могу забрать машину сегодня?

— Понимаете, она в разобранном состоянии…

— Вы ОБЯЗАНЫ были закончить час назад.

— Ваш механик заболел…

— Других механиков нет в вашем жалком сервисе?!

Вадим не смог продолжать разговор. Он оборвал вызов до того, как заговорил матом. Раньше, чем через край выплеснулась эмоция; бурлящая, по ощущениям — красная. Но теперь из-за нее горит желудок, и челюсть сжимается до скрипа зубов… А ведь в этом виноваты гады из сервиса. Они ЗАСТАВИЛИ пойти на уступки, ЗАСТАВИЛИ отнестись с пониманием к ИХ проблемам, ХАРКНУВ на мои.

Взяв себя в руки, Вадим взялся за дверную ручку. Вошел в кабинет Дмитрия, нацепив спокойное лицо. Он не стал подходить ближе к столу, за которым сидит начальник в своем просторном кабинете.

— Я зашел предупредить… — голос с трудом удерживается в деловом тоне, — что ухожу пораньше. Весь материал по проекту я прислал, так что…

Дмитрий взглянул на браслет и перебил:

— Но ведь еще три часа до конца рабочей смены.

Сорвалась предпоследняя капля терпения. Ноги сами понесли вперед через кабинет, словно свора лютых псов. Ладони ударили в стол, гневный взгляд исподлобья впился в Дмитрия.

— Какого хрена ты мне говоришь про время?! По договору за переработку мне положено сокращение рабочих часов! Или ты не читаешь документы, которые заключаешь с сотрудниками — тупо подписываешь? Или меня за идиота держишь? Решил, что я буду молча хавать твою заночивость, пока ты разговариваешь со мной, как с мальчишкой? Ты что думаешь — что нашел козла отпущения? А не боишься, что я тебя на рога не насажу?

Прожигающий взгляд смотрит Дмитрию в глаза; при этом замечает острые предметы на столе. Мозг, взятый ненавистью в заложники, анализирует, насколько легко воткнуть металлическую ручку в висок.

В глазах начальника Вадим видит растерянность, испуг. Дмитрий отстранился, скрестил руки на груди — закрылся. Трусость провоцируют радость в злобе того, кто уверен в своем превосходстве.

«Это доминирование!».

— Я прекрасно помню договор, — в голосе начальника слышится слабина: — Просто ты меня неправильно понял. Я хотел предложить тебе подработку с почасовой премией. Я подумал, что ты наоборот обрадуешься. Не знал, что тебя это так разозлит.

«Премия?!».

Вадим почувствовал ошеломление; мгновенно остыл. Стал ниже ростом, как будто сдулся. Мощь отхлынула; он снова сутулый, уставший, жалкий.

— Ну, скажи уж что-нибудь, — теперь Дмитрий почувствовал слабину Вадима: — Или твою реакцию понимать как отказ?

— Нет. Нет…

— Что-то я сомневаюсь теперь… Ты слишком устал.

— Я в норме.

— Не похоже. Думаю, лучше будет передать работу Купчеву.

— Не нужно. Я справлюсь. Сейчас приступить?

На лице начальника застыла глубокая задумчивость. Вадим все еще хочет врезать по этой надменной роже, но чувствует цепи на запястьях — деньги.

— Ладно, — отмахнулся Дмитрий, удивляясь своему милосердию; — Не будем терять времени. Сейчас пришлю материал, его надо довести до ума. Можешь приступать. Иди.

Вадим вернулся в свой кабинет, сел перед компьютером, включил, заставляя себя не думать ни о чем.

«Молчать! Тихо, я сказал!», — перекрикивает он каждую мысль в голове.

На мониторе прогрузился рабочий стол; в папке «Входящие» — непрочитанное письмо. Вадим распаковал посылку, скорее вычитал название первого же архива:

«Бешенство в СПб».

Он готов был заплакать, всей душой хотел этого.

— Заткнись, тварь! — сдавленно прорычал мужчина, и приступил к работе.

Через три часа, — в глубокой прострации, — Вадим вышел из корпуса. Растерянный и подавленный настолько, что забыл покурить. В таком состоянии он добрался до станции метро, по эскалатору спустился на платформу, зашел в вагон.

Под рекламным плакатом, на котором сочная женщина обняла рукой голую грудь, прикрываясь браслетом — есть свободное место на скамье. Вадим уселся; выдохнул. Склонил голову, и попытался расслабиться, впервые за день…

Но не судьба. Судя по одежде, и по сухой морщинистой руке — перед ним встала пенсионерка. Вадим закрыл глаза, абстрагировался. Не помогло, наоборот. В темноте под веками он ощутил, как сверху низвергается укор, общественное порицание. Вадим терпит, как проверку на выносливость; на способность отстоять собственные интересы.

Пассажир, сидевший рядом с ним, уступил место. Старушка поблагодарила так, чтобы остальным было слышно…

— Все-таки нашелся настоящий мужчина…

… и втерлась вплотную к Вадиму.