Множественности. «Текилу-бум» — ядрёный коктейль, вырубающий напрочь, необходимо выпить залпом, предварительно слизнув щепотку соли. Уж неизвестно почему, но это почти ритуальное действие по заверению кудрявого золотоволосого Коли обеспечивало тот сногсшибательный эффект, который требовался…
Добавить в моё избранное
42 мин, 52 сек 11869
— Хочешь, о — невежественная, фабрика дерьма, — чей ум вряд ли когда-нибудь простирался дальше воздыханий потных кумиров из телевизора, — чьи желания всегда были примитивны, нисходя до фетиша хрустящих банкнот, — чей напыщенный невинно розовый зад требовал подтираться салфеткой с запахом огуречного экстракта, — я скажу тебе, и покажу, кто ты есть, о сосуд с червями!?…
… Он окунул её в море огня, швырнул в самое пекло, растворившее кожу, слизавшее мышцы с костей. Она вдруг увидела себя белым скелетом в текущей, густой лаве покрывшей мир от горизонта до горизонта.
… Её сжирали черви, она и сама была червём в чёрной земле, в гниющем трупе, в коровьей лепёшке. Её рвали, распиливали и расчленяли на куски. Иногда нужно было снять с головы скальп, и его отделяли медленно, осторожно, остро заточенным лезвием — чёрные, крякающие тени без лиц, с размытыми, подобно кляксе, неровными очертаниями, а потом поджаривали на огне и скармливали двухголовым гиенам…
… Она чувствовала боль каждого из убитых в этом доме по очереди. Она пережила страдания сестры — Светы — первый момент, когда нож вошёл под лопатку, и все последующие, когда спина, покрываемая мощными ударами — быстро превращалась в решето. Она познала, как это ползти по полу, волоча за собой неподвижные ноги и перебитый крестец. Её били в живот, в печень, — множество раз. Она падала с лестницы, ломая кости, и выла раненым шакалом…
Сознание замкнулось, оказалось в ловушке. Многократно её пропускали через круг страданий, из которого не было выхода.
В закрытой психиатрической лечебнице — день за днём, ночь за ночью вращаясь в аду, умирая ежечасно по множеству раз, почти всегда пребывая в кататоническом бреду — глядя в одну точку расширенными зрачками, истекая потом, худея на глазах, — иногда она бормотала нечленораздельные фразы, не отрывая невидящего взора от обшарпанной стены. Если бы кто-нибудь расшифровал, что она говорит, еле ворочая языком, пуская слюни, не осознавая и не понимая, впрочем, собственных слов, — то услышал бы многократно повторяемые скороговоркой, те самые первые слова, сказанные мглистым утром смолисто-чёрным бесом. Спрыгнувшим с плеча проклятого дитяти ей на затылок и процедившим нараспев в самое ухо, то, что никто не отваживается считать за истину…
… Он окунул её в море огня, швырнул в самое пекло, растворившее кожу, слизавшее мышцы с костей. Она вдруг увидела себя белым скелетом в текущей, густой лаве покрывшей мир от горизонта до горизонта.
… Её сжирали черви, она и сама была червём в чёрной земле, в гниющем трупе, в коровьей лепёшке. Её рвали, распиливали и расчленяли на куски. Иногда нужно было снять с головы скальп, и его отделяли медленно, осторожно, остро заточенным лезвием — чёрные, крякающие тени без лиц, с размытыми, подобно кляксе, неровными очертаниями, а потом поджаривали на огне и скармливали двухголовым гиенам…
… Она чувствовала боль каждого из убитых в этом доме по очереди. Она пережила страдания сестры — Светы — первый момент, когда нож вошёл под лопатку, и все последующие, когда спина, покрываемая мощными ударами — быстро превращалась в решето. Она познала, как это ползти по полу, волоча за собой неподвижные ноги и перебитый крестец. Её били в живот, в печень, — множество раз. Она падала с лестницы, ломая кости, и выла раненым шакалом…
Сознание замкнулось, оказалось в ловушке. Многократно её пропускали через круг страданий, из которого не было выхода.
В закрытой психиатрической лечебнице — день за днём, ночь за ночью вращаясь в аду, умирая ежечасно по множеству раз, почти всегда пребывая в кататоническом бреду — глядя в одну точку расширенными зрачками, истекая потом, худея на глазах, — иногда она бормотала нечленораздельные фразы, не отрывая невидящего взора от обшарпанной стены. Если бы кто-нибудь расшифровал, что она говорит, еле ворочая языком, пуская слюни, не осознавая и не понимая, впрочем, собственных слов, — то услышал бы многократно повторяемые скороговоркой, те самые первые слова, сказанные мглистым утром смолисто-чёрным бесом. Спрыгнувшим с плеча проклятого дитяти ей на затылок и процедившим нараспев в самое ухо, то, что никто не отваживается считать за истину…
Страница 13 из 13
