Множественности. «Текилу-бум» — ядрёный коктейль, вырубающий напрочь, необходимо выпить залпом, предварительно слизнув щепотку соли. Уж неизвестно почему, но это почти ритуальное действие по заверению кудрявого золотоволосого Коли обеспечивало тот сногсшибательный эффект, который требовался…
Добавить в моё избранное
42 мин, 52 сек 11861
и после них, ты обнаруживаешь себя вдруг стоящим с кухонном ножом, с готовностью вонзить его в чью-то спину — обойдёмся без конкретики, — тогда это повод бить тревогу… Впрочем, это я и хочу выяснить, Андрей. Не случалось ли с тобой чего подобного?…
Николай Васильевич — семейный психоаналитик говорит спокойно, вкрадчиво и глядит прямо в глаза. Кажется обманчиво простым.
Родители часто его посещали, особенно мать. Климакс, депрессия, целлюлит — ей требовался слушатель объективный, и способный дать реальный совет. С неделю или около того после визита к Николаю Васильевичу — она позволяла себе вечера без крепкого виски и получасовых бдений у зеркала, за которым обычно занималась поиском новых морщин, и если находила, то начинала строить планы об очередной инъекции ботокса…
Что ответить?!…
Сказать, как есть… Простота таких, как Николай Васильевич — это их рабочая стратегия. Когда он говорил о «… мыслях об убийстве совершенно без оснований»…, — помнишь эту паузу, едва заметный переход?… Тогда он чуть-чуть подался вперёд, тронул свою бородёнку — привет дядюшке Фрейду — моргнул, словно ему совсем неинтересно, что скажет посетитель, щёлкнул зачем-то «пробел» на клаве, и задал вопрос заметно проникновеннее, чем произносил до того тираду о вечной проблеме психоаналитиков — нажал на сознание, протянул паутинку…
«Не случалось ли с тобой чего подобного?»… — спросил он.
Так что же ответить?!…
Ты думаешь, об убийстве постоянно. Ты чувствуешь, что близок к свершению. Ты размышляешь о том, как просто обрубить пальцы отцу. Ты не долее, как вчера, искал в ванной комнате подходящий таз для отрезанной головы. Сегодня — воображал, как это будет, если голову вышвырнуть из окна, будет ли она размазанная по асфальту похожа на расколотый арбуз?… Ты вдруг ощутил, что сознание уходит из-под контроля, а правая рука елозит в кухонном ящике выбирая нож потяжелее…
Тот, — Другой на это злорадно потом похихикал. Что там за дверью в спальню?! Бордовой, высокой, запертой, до сих пор пахнущей свежесрубленной древесиной… Осуществлённая мечта, счастливый момент — почему бы и нет?… Все хотят быть счастливыми, только далеко не все понимают, что для них может составить подлинное счастье! Слишком примитивны тут мысли о нём!…
Видеть голову, отмокающую в тазу. Видеть нож, торчащий в лысине, как из капустного кочана. И другую — вскрытую, там же, на столике для парфюма, тонущую в крови, с разжиженным содержимым в черепной коробке! Вот — счастье! И Другой наслаждался в полную силу, когда обрёл власть!
— Я просто пугаюсь этим мыслям… — начал, было, Андрей, и тут вдруг понял, как себя вести. Как сделать так чтобы этот поц Николай Васильевич не слишком давил на психику, ведь он давит, подозревает. Просто, как все высокооплачиваемые семейные доктора, имеющие собственную клинику, он обязан быть обходительным и коммуникабельным. Но он не дурак!
Жалеть теперь о посещении клиники поздно, а о словах сказанных сгоряча — тем более. «Я представляю себе, как убиваю собственных родителей!» — надо же было начать с этого профилактическое посещение! Что только дёрнуло, подстегнуло?!…
Он — судорожно, липкими, холодными пальцами извлекает из-под футболки золотой крест на цепочке. Крест — подарок бабушки. Правда неосвящённый, — он носит его по привычке, давно бы снял, но смотрится на груди не плохо. Сексуально даже…
— Я православный, Николай Васильевич… Я не могу, не в силах принять такие мысли… Какой бы там, как вы сказали, структура подсознания, не была…
Николай Васильевич почему-то улыбается. Посматривает сквозь узкую оправу очков на крест. Оценивает. Дороговизну?…
— Ох, дорогой мой… — говорит он, покрякивая, вращающееся кресло скрипит в такт звукам из утробы, — Ты знаешь, что я тебе скажу, Андрюша… Я ведь и сам в какой-то мере верующий. И для тебя, в настоящий момент, самой лучшей психотерапией станет поход в церковь. Мысли Он тебе точно простит… Всякие. Будь спокоен…
Долго искали место куда припарковать «бумер». Подъезд к даче — приличному по размерам дому, освящённому до последнего окна, — с островерхой, классической крышей, — с дёргающимися за стёклами силуэтами нетрезвых, но довольных гостей, — был забит автомобилями. Встали на краю канавы, затянутой ломким льдом, у чьего-то сарая с дровами. Тоша прозвонил, чтобы отворили ворота…
Отворившей оказалась девчушка маленького роста, но со зрелыми, даже весьма, сформировавшимися формами. Было даже что-то комичное в том, какой она носила лифчик. Прослойка поролона в каждой чашечке несомненна… В любом случае девчушка была прекрасна. Невинность и разврат в одном флаконе. Почему-то такое сочетание вызывало невыносимое желание доставить себе миг счастья — немедленно.
«Насколько ты красна внутри? — подумал Другой, — Ты внутри, как роза. Я почти уверен»…
Он старался держаться уверенно.
Николай Васильевич — семейный психоаналитик говорит спокойно, вкрадчиво и глядит прямо в глаза. Кажется обманчиво простым.
Родители часто его посещали, особенно мать. Климакс, депрессия, целлюлит — ей требовался слушатель объективный, и способный дать реальный совет. С неделю или около того после визита к Николаю Васильевичу — она позволяла себе вечера без крепкого виски и получасовых бдений у зеркала, за которым обычно занималась поиском новых морщин, и если находила, то начинала строить планы об очередной инъекции ботокса…
Что ответить?!…
Сказать, как есть… Простота таких, как Николай Васильевич — это их рабочая стратегия. Когда он говорил о «… мыслях об убийстве совершенно без оснований»…, — помнишь эту паузу, едва заметный переход?… Тогда он чуть-чуть подался вперёд, тронул свою бородёнку — привет дядюшке Фрейду — моргнул, словно ему совсем неинтересно, что скажет посетитель, щёлкнул зачем-то «пробел» на клаве, и задал вопрос заметно проникновеннее, чем произносил до того тираду о вечной проблеме психоаналитиков — нажал на сознание, протянул паутинку…
«Не случалось ли с тобой чего подобного?»… — спросил он.
Так что же ответить?!…
Ты думаешь, об убийстве постоянно. Ты чувствуешь, что близок к свершению. Ты размышляешь о том, как просто обрубить пальцы отцу. Ты не долее, как вчера, искал в ванной комнате подходящий таз для отрезанной головы. Сегодня — воображал, как это будет, если голову вышвырнуть из окна, будет ли она размазанная по асфальту похожа на расколотый арбуз?… Ты вдруг ощутил, что сознание уходит из-под контроля, а правая рука елозит в кухонном ящике выбирая нож потяжелее…
Тот, — Другой на это злорадно потом похихикал. Что там за дверью в спальню?! Бордовой, высокой, запертой, до сих пор пахнущей свежесрубленной древесиной… Осуществлённая мечта, счастливый момент — почему бы и нет?… Все хотят быть счастливыми, только далеко не все понимают, что для них может составить подлинное счастье! Слишком примитивны тут мысли о нём!…
Видеть голову, отмокающую в тазу. Видеть нож, торчащий в лысине, как из капустного кочана. И другую — вскрытую, там же, на столике для парфюма, тонущую в крови, с разжиженным содержимым в черепной коробке! Вот — счастье! И Другой наслаждался в полную силу, когда обрёл власть!
— Я просто пугаюсь этим мыслям… — начал, было, Андрей, и тут вдруг понял, как себя вести. Как сделать так чтобы этот поц Николай Васильевич не слишком давил на психику, ведь он давит, подозревает. Просто, как все высокооплачиваемые семейные доктора, имеющие собственную клинику, он обязан быть обходительным и коммуникабельным. Но он не дурак!
Жалеть теперь о посещении клиники поздно, а о словах сказанных сгоряча — тем более. «Я представляю себе, как убиваю собственных родителей!» — надо же было начать с этого профилактическое посещение! Что только дёрнуло, подстегнуло?!…
Он — судорожно, липкими, холодными пальцами извлекает из-под футболки золотой крест на цепочке. Крест — подарок бабушки. Правда неосвящённый, — он носит его по привычке, давно бы снял, но смотрится на груди не плохо. Сексуально даже…
— Я православный, Николай Васильевич… Я не могу, не в силах принять такие мысли… Какой бы там, как вы сказали, структура подсознания, не была…
Николай Васильевич почему-то улыбается. Посматривает сквозь узкую оправу очков на крест. Оценивает. Дороговизну?…
— Ох, дорогой мой… — говорит он, покрякивая, вращающееся кресло скрипит в такт звукам из утробы, — Ты знаешь, что я тебе скажу, Андрюша… Я ведь и сам в какой-то мере верующий. И для тебя, в настоящий момент, самой лучшей психотерапией станет поход в церковь. Мысли Он тебе точно простит… Всякие. Будь спокоен…
Долго искали место куда припарковать «бумер». Подъезд к даче — приличному по размерам дому, освящённому до последнего окна, — с островерхой, классической крышей, — с дёргающимися за стёклами силуэтами нетрезвых, но довольных гостей, — был забит автомобилями. Встали на краю канавы, затянутой ломким льдом, у чьего-то сарая с дровами. Тоша прозвонил, чтобы отворили ворота…
Отворившей оказалась девчушка маленького роста, но со зрелыми, даже весьма, сформировавшимися формами. Было даже что-то комичное в том, какой она носила лифчик. Прослойка поролона в каждой чашечке несомненна… В любом случае девчушка была прекрасна. Невинность и разврат в одном флаконе. Почему-то такое сочетание вызывало невыносимое желание доставить себе миг счастья — немедленно.
«Насколько ты красна внутри? — подумал Другой, — Ты внутри, как роза. Я почти уверен»…
Он старался держаться уверенно.
Страница 5 из 13
