Не помню, сколько мне было, когда меня впервые туда отправили, но с тех пор, как себя помню, я уже не пытался убежать из подвала. То есть он существовал как бы всегда — как папа, мама и брат на Новый Год. Даже Кристина появилась потом, ее появление я прекрасно помню, а вот появление в моей жизни Страшного Жуткого Подвала — нет…
Добавить в моё избранное
47 мин, 33 сек 4065
Да когда же ты заткнешься, паразит!
«Не затыкай уши, ты же знаешь, что это правда! Родители спрятали нас от греха подальше, а ты и не понял, дурачок, и это хорошо, иначе тебя отвезут в какой-нибудь институт! А там будут врачи, и они будут тебя изучать, изучать, изучать — иголками, иголками, иголками!»
А когда я выйду, я надеру тебе задницу, как говорит Энтони и как говорят в фильмах! Я пойду к врачу и тебя не станет. Ты исчезнешь, скотина!
«Ты останешься здесь навсегда», — ласково прошептал Витторе.
… Иногда этот подлец затихал, и надолго, но все, что он говорил, стучалось о стенки черепа и требовало осмыслений. И чем дольше я думал о том, что говорил Витторе, тем становилось все страшнее, страшнее. А вдруг, действительно, перегорит лампочка? Я-то понимал, что это бред, и лампочка эта вся из себя особенная, и на всякий случай на предпоследней полке их целый ящик. Но все равно вставал и подкручивал регулятор мощности. Экономил электроэнергию.
Становилось темней и страшней, в голову лезли дурацкие мысли. Вспомнилось и название болезни — клаустрофобия. Впору было пожалеть о том, что я в свои шесть с половиной лет знал слишком много взрослых слов.
Текла по циферблату секундная стрелка, и секунды превращались в года. Шла третья неделя нашего заточения, но я уже давно превратился в столетнего, четырехсотлетнего отшельника, пожирающего свой мозг в поисках новой информации в долгом, очень долгом джойнте. Если бывает что-то более долгое, чем вечность, я его испытал тогда, в подвале, один на один с кирпичом, бетоном, тусклым светом и мягким поролоновым полом.
… По стенам стлались мрачноватые тени, и тусклая лампочка их не разгоняла. Потолок словно стал ниже, но мощности я не прибавлял. Если она никогда не перегорала, это не значит, что она не перегорит никогда, разве не так?
Особенно, если мы тут останемся на всю жизнь.
Когда по часам наступал вечер, я ложился в кровать, под одеяло, брал с собой Кристинку, прижимал ее, и над нами Манхэттеном громоздились полки. Диски, книги, диски, книги, и снова диски. Будет смешно, думал я, если однажды они рухнут на нас потоком информации.
Кристина была теплая, и с ней было не так страшно.
Хотя свет оставался тем же, с наступлением ночи казалось, что комната погружается в океанскую тьму, как «Наутилус» под толщу вод. И все, что у нас есть — двадцать семь кубов воздуха, и еще девять кубов — в подсобке. Их обязательно хватит на двоих. И капитан Немо еще будет жить, и ерунда, что Жюль Верн не написал сиквела, Немо все равно найдет свой Таинственный остров.
Я говорил с Кристиной и сам с собой, с Констанцией и д«Артаньяном, но не мог развеять сгустившуюся атмосферу и приподнять нависший потолок. Не знаю с чего, но стали вспоминаться разные страшные сказки, на которые мастак был Васятя — я говорил, его» замогильный свист«сам по себе стоил десятка ночных кошмаров.»
Но и сказки были страшные. Про то, как в горах упал в расщелину молодой солдат, и все решили, что он умер. А он был жив, только сломал хребет. И он лежал и умирал, и не мог пошевелиться, и все ушли — а он остался один, а верил он, что товарищи вернутся, или нет — этого никто вам сказать не может. Вот так.
И еще была сказка про то, как молодой солдат попал в плен. И его заставили съесть свою почку и отрезали все пальцы на руках. А потом он сбежал, но нечаянно попал на поле боя. И когда он шел навстречу своим и кричал: «Это я, братцы! Братцы, это я!», на него наехал свой танк и смял его гусеницами — с мясом.
Дурак я был: когда Васятя хотел рассказать мне про гномов или магов, я просил страшные сказки. И он, закуривая и словно что-то вспоминая, рассказывал.
Про девочку, которой сожгли весь живот утюгом — а потом оказалось, это была не та девочка…
Про мальчика, который оказался «тот», и которому отрезали уши, нос и выкололи глаза…
Про семью, которая сгорела в собственном доме…
Про близнецов, которые мирно спали в кроватке, когда их дом взлетел на воздух…
Про снайперов.
Про киллеров.
Про вампиров и маньяков. Только про вампиров было не страшно.
И опять про войну.
И еще много всяких васятиных сказок приходило ко мне, когда наступал вечер. Иногда мне хотелось, чтобы часы остановились, но они, как и лампочка, были почти вечными. Папина разработка.
А вдруг с ними что-то случилось? Не с часами, с родителями. Эта мысль всколыхнула волосы на голове неожиданно, и иголками пронзила похолодевшие пятки. Вдруг с ними что-то случилось?!
Мама.
Папа.
«Дурачок! — засмеялся Витторе. — Какой ты все-таки дурачок. Да они же просто поехали на месяцок в Таиланд, а вас оставили дома, чтоб под ногами не путались. А ты тут сидишь, мучаешься, места себе не находишь. А они просто отдыхают в Таиланде. Смешно?».
Это было смешно.
«Не затыкай уши, ты же знаешь, что это правда! Родители спрятали нас от греха подальше, а ты и не понял, дурачок, и это хорошо, иначе тебя отвезут в какой-нибудь институт! А там будут врачи, и они будут тебя изучать, изучать, изучать — иголками, иголками, иголками!»
А когда я выйду, я надеру тебе задницу, как говорит Энтони и как говорят в фильмах! Я пойду к врачу и тебя не станет. Ты исчезнешь, скотина!
«Ты останешься здесь навсегда», — ласково прошептал Витторе.
… Иногда этот подлец затихал, и надолго, но все, что он говорил, стучалось о стенки черепа и требовало осмыслений. И чем дольше я думал о том, что говорил Витторе, тем становилось все страшнее, страшнее. А вдруг, действительно, перегорит лампочка? Я-то понимал, что это бред, и лампочка эта вся из себя особенная, и на всякий случай на предпоследней полке их целый ящик. Но все равно вставал и подкручивал регулятор мощности. Экономил электроэнергию.
Становилось темней и страшней, в голову лезли дурацкие мысли. Вспомнилось и название болезни — клаустрофобия. Впору было пожалеть о том, что я в свои шесть с половиной лет знал слишком много взрослых слов.
Текла по циферблату секундная стрелка, и секунды превращались в года. Шла третья неделя нашего заточения, но я уже давно превратился в столетнего, четырехсотлетнего отшельника, пожирающего свой мозг в поисках новой информации в долгом, очень долгом джойнте. Если бывает что-то более долгое, чем вечность, я его испытал тогда, в подвале, один на один с кирпичом, бетоном, тусклым светом и мягким поролоновым полом.
… По стенам стлались мрачноватые тени, и тусклая лампочка их не разгоняла. Потолок словно стал ниже, но мощности я не прибавлял. Если она никогда не перегорала, это не значит, что она не перегорит никогда, разве не так?
Особенно, если мы тут останемся на всю жизнь.
Когда по часам наступал вечер, я ложился в кровать, под одеяло, брал с собой Кристинку, прижимал ее, и над нами Манхэттеном громоздились полки. Диски, книги, диски, книги, и снова диски. Будет смешно, думал я, если однажды они рухнут на нас потоком информации.
Кристина была теплая, и с ней было не так страшно.
Хотя свет оставался тем же, с наступлением ночи казалось, что комната погружается в океанскую тьму, как «Наутилус» под толщу вод. И все, что у нас есть — двадцать семь кубов воздуха, и еще девять кубов — в подсобке. Их обязательно хватит на двоих. И капитан Немо еще будет жить, и ерунда, что Жюль Верн не написал сиквела, Немо все равно найдет свой Таинственный остров.
Я говорил с Кристиной и сам с собой, с Констанцией и д«Артаньяном, но не мог развеять сгустившуюся атмосферу и приподнять нависший потолок. Не знаю с чего, но стали вспоминаться разные страшные сказки, на которые мастак был Васятя — я говорил, его» замогильный свист«сам по себе стоил десятка ночных кошмаров.»
Но и сказки были страшные. Про то, как в горах упал в расщелину молодой солдат, и все решили, что он умер. А он был жив, только сломал хребет. И он лежал и умирал, и не мог пошевелиться, и все ушли — а он остался один, а верил он, что товарищи вернутся, или нет — этого никто вам сказать не может. Вот так.
И еще была сказка про то, как молодой солдат попал в плен. И его заставили съесть свою почку и отрезали все пальцы на руках. А потом он сбежал, но нечаянно попал на поле боя. И когда он шел навстречу своим и кричал: «Это я, братцы! Братцы, это я!», на него наехал свой танк и смял его гусеницами — с мясом.
Дурак я был: когда Васятя хотел рассказать мне про гномов или магов, я просил страшные сказки. И он, закуривая и словно что-то вспоминая, рассказывал.
Про девочку, которой сожгли весь живот утюгом — а потом оказалось, это была не та девочка…
Про мальчика, который оказался «тот», и которому отрезали уши, нос и выкололи глаза…
Про семью, которая сгорела в собственном доме…
Про близнецов, которые мирно спали в кроватке, когда их дом взлетел на воздух…
Про снайперов.
Про киллеров.
Про вампиров и маньяков. Только про вампиров было не страшно.
И опять про войну.
И еще много всяких васятиных сказок приходило ко мне, когда наступал вечер. Иногда мне хотелось, чтобы часы остановились, но они, как и лампочка, были почти вечными. Папина разработка.
А вдруг с ними что-то случилось? Не с часами, с родителями. Эта мысль всколыхнула волосы на голове неожиданно, и иголками пронзила похолодевшие пятки. Вдруг с ними что-то случилось?!
Мама.
Папа.
«Дурачок! — засмеялся Витторе. — Какой ты все-таки дурачок. Да они же просто поехали на месяцок в Таиланд, а вас оставили дома, чтоб под ногами не путались. А ты тут сидишь, мучаешься, места себе не находишь. А они просто отдыхают в Таиланде. Смешно?».
Это было смешно.
Страница 6 из 13
