Кошка получилась на кошку не похожей. Скорее на пенек пузырчато-вздыбленный, со следами эрозии и ржавчины, с двумя узко поставленными, чуть потолще гвоздей штырьками на том, чему следовало называться головой, и вьющимся сзади толстым жгутом.
Добавить в моё избранное
42 мин, 43 сек 9247
Глава 1
Собственно, когда-то это и был пень только настоящий, еловый, обглоданный мхом и грибами, прибежище для всяческих короедов, а теперь покрытый толстой коркой быстро застывающей пены, под которой и мох, и насекомые задохнулись. Грибницы ушли глубоко в землю, а пыль вокруг пенька посветлела и заискрилась цветами побежалости.
Эдгар вздохнул и, поставив баллончик у своих забрызганных пеной кроссовок, принялся заточенной лопаткой разглаживать лапы, закруглять лоб, формировать хвост и ушки. Вышло криво и плоско, даже хуже, чем при первом напылении. Огорченный, он оглянулся на Франтишека: «Исправляй и покажи как. Ты ведь умеешь». Тот поднялся, отряхивая джинсы и заправляя мокрую прядь волос за ухо. Склонился над кошкой-пеньком, и вот уже лукавая зверюга оскалилась чеширской ухмылкой, выгнула дугой спину, словно готовая потереться о хозяйские ноги, сверкнула глазами, тягуче-ореховыми, со стальным переливом. Увы, в который раз Эдгар не уследил за скользящими пируэтами лопатки в пальцах друга.
Ну вот, как живая. И отчего у меня так не выходит?
Франтишек беспомощно передернул плечами. Творить из пены 3D-граффити было для него столь же естественно, как дышать или говорить. Даже более потому, что по натуре слегка аутичный Франтишек редко и неохотно разговаривал с людьми, а нормально дышать ему не давала астма, которая последние пару месяцев безжалостно наступала. Мучительная болезнь шагала рука об руку с его социофобией. Стоило кому-то кроме Эдгара приблизиться и заглянуть ему в лицо, как Франтишек бледнел, покрывался испариной с головы до пят и начинал со свистом и со стоном втягивать в себя воздух, нашаривая в кармане баллончик с лекарственной аэрозолью. После каждого приступа наступало состояние усталой замутненности, краски меркли, и вообще никого не хотелось видеть.
Апатия сменялась острым чувством стыда, тревогой и подозрительностью. В каждой улыбке ему чудилась насмешка, а в любом безмолвии шепоток. И не зря. Имя Франтишека подобно взрыву новогодней петарды, раскатистое в начале и шипящее в конце, у всех шаумбергцев было на кончике языка. Чуть что, его норовили выплюнуть вместе с очередной сплетней. «Круглый сирота при живом отце, ворует картошку в огородах у соседей», «наркоман», «путается со взрослой женщиной, на десять лет старше», «гомосексуалист, точно, а что вы думаете у него за отношения с этим, как его, хоффмановского мальчишку, Эдгаром?», «спятил уже давно, шизофрения у них в роду, наследственная» и тому подобные шишки, которые часто валятся на талантливого аутсайдера. Картошки паренек не воровал, но кое-что из этих нелепиц вполне могло оказаться правдой. Городок-то маленький, в таком не то что шила, булавки в мешке не утаишь.«Нет дыму без огня», говорили самые разумные, косясь на сироту кто негодующе, кто с брезгливым сочувствием.
В желании осудить человека всегда есть что-то от зависти. Не злословят о маленьких и неприметных, а лишь о тех, чье унижение щекочет самолюбие, дает почувствовать себя героем: вот я какого титана затоптал! Делает тебя выше высокого, умнее умного. Это знает любой школьник. Никого не бьют с таким удовольствием, как отличников и вундеркиндов. Болезненного и пугливого Франтишека никто бы и не подумал склонять, если бы не его победы на чемпионатах уличных художников, не вислоухая фигура осленка перед зданием ратхауса в самом престижном, чтобы не сказать больше, месте города. Если бы не десятки других, тонкорогих, косматых, изящных, длиннохвостых, черных или пятнистых, длинных, как тростниковая цапля, или ростом с прикроватную тумбочку, спящих или танцующих под деревьями, одиноких или собранных в причудливые группы, рассыпанных по аллеям парка 3D-граффити.
Кстати, о парке. Он был заложен девять лет назад, после того как подростковые фантазии, многие с эротическим подтекстом, выплеснулись на улицы Шаумберга и погрузили городок в бесчинство и хаос. В первых лучах зари, когда на языке еще таял сладковатый блеск фонарей, все скамейки, киоски, разделительные столбики, шлагбаумы, кусты и трансформаторные будки представали плотно укутанными разноцветной пеной, точно рождественские елки синтетическими снежными шубами. Пенные фигурки вздымались посреди площадей и автостоянок, запруживали узкие тротуары, залепляли двери подъездов и стоки фонтанов, из-за чего вода покидала привычные русла и текла по асфальту прохожим под ноги. Ни штрафы, ни заградительные надписи не могли сдержать стихию детского творчества, бурлившую, как река у плотины. Пришлось бургомистру выделить на окраине участок земли и сослать туда граффитчиков.
Постепенно парк разросся, из нагромождения безвкусных фаллоподобных скульптур превратился одновременно в музей под открытым небом, подростковую ярмарку тщеславия и приманку для туристов. От южной оконечности загородного кладбища он тянулся через луг и вырубку к безглазым постройкам заводского квартала Шаумберг-Реден. По нему можно было слоняться целый день, изучая и разглядывая…
Собственно, когда-то это и был пень только настоящий, еловый, обглоданный мхом и грибами, прибежище для всяческих короедов, а теперь покрытый толстой коркой быстро застывающей пены, под которой и мох, и насекомые задохнулись. Грибницы ушли глубоко в землю, а пыль вокруг пенька посветлела и заискрилась цветами побежалости.
Эдгар вздохнул и, поставив баллончик у своих забрызганных пеной кроссовок, принялся заточенной лопаткой разглаживать лапы, закруглять лоб, формировать хвост и ушки. Вышло криво и плоско, даже хуже, чем при первом напылении. Огорченный, он оглянулся на Франтишека: «Исправляй и покажи как. Ты ведь умеешь». Тот поднялся, отряхивая джинсы и заправляя мокрую прядь волос за ухо. Склонился над кошкой-пеньком, и вот уже лукавая зверюга оскалилась чеширской ухмылкой, выгнула дугой спину, словно готовая потереться о хозяйские ноги, сверкнула глазами, тягуче-ореховыми, со стальным переливом. Увы, в который раз Эдгар не уследил за скользящими пируэтами лопатки в пальцах друга.
Ну вот, как живая. И отчего у меня так не выходит?
Франтишек беспомощно передернул плечами. Творить из пены 3D-граффити было для него столь же естественно, как дышать или говорить. Даже более потому, что по натуре слегка аутичный Франтишек редко и неохотно разговаривал с людьми, а нормально дышать ему не давала астма, которая последние пару месяцев безжалостно наступала. Мучительная болезнь шагала рука об руку с его социофобией. Стоило кому-то кроме Эдгара приблизиться и заглянуть ему в лицо, как Франтишек бледнел, покрывался испариной с головы до пят и начинал со свистом и со стоном втягивать в себя воздух, нашаривая в кармане баллончик с лекарственной аэрозолью. После каждого приступа наступало состояние усталой замутненности, краски меркли, и вообще никого не хотелось видеть.
Апатия сменялась острым чувством стыда, тревогой и подозрительностью. В каждой улыбке ему чудилась насмешка, а в любом безмолвии шепоток. И не зря. Имя Франтишека подобно взрыву новогодней петарды, раскатистое в начале и шипящее в конце, у всех шаумбергцев было на кончике языка. Чуть что, его норовили выплюнуть вместе с очередной сплетней. «Круглый сирота при живом отце, ворует картошку в огородах у соседей», «наркоман», «путается со взрослой женщиной, на десять лет старше», «гомосексуалист, точно, а что вы думаете у него за отношения с этим, как его, хоффмановского мальчишку, Эдгаром?», «спятил уже давно, шизофрения у них в роду, наследственная» и тому подобные шишки, которые часто валятся на талантливого аутсайдера. Картошки паренек не воровал, но кое-что из этих нелепиц вполне могло оказаться правдой. Городок-то маленький, в таком не то что шила, булавки в мешке не утаишь.«Нет дыму без огня», говорили самые разумные, косясь на сироту кто негодующе, кто с брезгливым сочувствием.
В желании осудить человека всегда есть что-то от зависти. Не злословят о маленьких и неприметных, а лишь о тех, чье унижение щекочет самолюбие, дает почувствовать себя героем: вот я какого титана затоптал! Делает тебя выше высокого, умнее умного. Это знает любой школьник. Никого не бьют с таким удовольствием, как отличников и вундеркиндов. Болезненного и пугливого Франтишека никто бы и не подумал склонять, если бы не его победы на чемпионатах уличных художников, не вислоухая фигура осленка перед зданием ратхауса в самом престижном, чтобы не сказать больше, месте города. Если бы не десятки других, тонкорогих, косматых, изящных, длиннохвостых, черных или пятнистых, длинных, как тростниковая цапля, или ростом с прикроватную тумбочку, спящих или танцующих под деревьями, одиноких или собранных в причудливые группы, рассыпанных по аллеям парка 3D-граффити.
Кстати, о парке. Он был заложен девять лет назад, после того как подростковые фантазии, многие с эротическим подтекстом, выплеснулись на улицы Шаумберга и погрузили городок в бесчинство и хаос. В первых лучах зари, когда на языке еще таял сладковатый блеск фонарей, все скамейки, киоски, разделительные столбики, шлагбаумы, кусты и трансформаторные будки представали плотно укутанными разноцветной пеной, точно рождественские елки синтетическими снежными шубами. Пенные фигурки вздымались посреди площадей и автостоянок, запруживали узкие тротуары, залепляли двери подъездов и стоки фонтанов, из-за чего вода покидала привычные русла и текла по асфальту прохожим под ноги. Ни штрафы, ни заградительные надписи не могли сдержать стихию детского творчества, бурлившую, как река у плотины. Пришлось бургомистру выделить на окраине участок земли и сослать туда граффитчиков.
Постепенно парк разросся, из нагромождения безвкусных фаллоподобных скульптур превратился одновременно в музей под открытым небом, подростковую ярмарку тщеславия и приманку для туристов. От южной оконечности загородного кладбища он тянулся через луг и вырубку к безглазым постройкам заводского квартала Шаумберг-Реден. По нему можно было слоняться целый день, изучая и разглядывая…
Страница 1 из 13
