Кошка получилась на кошку не похожей. Скорее на пенек пузырчато-вздыбленный, со следами эрозии и ржавчины, с двумя узко поставленными, чуть потолще гвоздей штырьками на том, чему следовало называться головой, и вьющимся сзади толстым жгутом.
Добавить в моё избранное
42 мин, 43 сек 9248
и время от времени кто-нибудь действительно приезжал из Берлинского или Гамбургского университетов, а порой из самого Парижа. Бродил от фигуры к фигуре, измерял, записывал, фотографировал со всех сторон или вертким карандашом делал наброски в блокноте а затем публиковал в журнале заумно-напыщенную статью или защищал диссертацию о влиянии экологии на молодежную культуру.
Побывал в Шаумбергском парке и сам Йорг Шеффлер. Не делал снимков да и на что ему дилетантские потуги, но осмотрел благосклонно граффити-городок и сам изваял в подарок две композиции. Одна небольшая, филигранна: торт со свечами, а на нем стайка серебряных бабочек. Все как будто под металл, а на фитильке каждой свечи стеклянный огонек. Благоговейно огороженная колышками, чтобы не затеряться среди неумелых поделок, скульптурка ютится в дальнем конце парка, у самой кладбищенской стены. В полукилометре от нее ближе к центру возвышается вторая. Именно возвышается, ибо она огромна и представляет собой доверху залитую пеной бывшую водокачку, которую лопатка мастера превратила в две слившиеся в объятии человеческие фигуры. Похожие на четыре гибких древесных ствола ноги, словно исполняющие причудливые танцевальные па, руки, переплетенные, как в игре, где нужно распутывать узелки, тугие плечи, лица, утопленные в базальтовых складках одежды. «Черные любовники» — так их называют ребята, а в каталоге скульптура значится как«памятник вечной любви» или«вечная память любви» в общем, что-то настолько слащавое и пафосное, что трудно запомнить.
— Да Бог с ней, — Франтишек швырнул баллончик Эдгару, а лопатку сунул за пазуху, так что черенок остался торчать наружу, острый и любопытный, как нос карманного пиноккио. Смешно все это. Вот если бы я мог так…
В лучах заходящего солнца «черные любовники» казались тепло-палевыми, с легким налетом позолоты. Вот сейчас отпрянут друг от друга, представилось отчего-то Эдгару, и обернутся пугливо и зло, как застигнутая врасплох парочка.
Он поежился.
— А попросись к нему в ученики. Слабо? — Во вторник, после выступления.
Последние пару недель у подростков только и разговоров было, что о Йорге Шеффлере и его скором визите в Шаумберг. Ограду стадиона, на котором Йорг собирался демонстрировать искусство пеноваяния, местные старшеклассники уже размалевали из баллончиков в его честь во все цвета радуги.
— Слабо, — бледно улыбнулся Франтишек. Таких, как мы, вокруг него знаешь сколько?
Они медленно побрели прочь от заводской окраины, загребая кроссовками палую листву и тревожа заплутавшие среди мертвых корней тощие ростки куманики. Миновали часовенку с малиновой крышей, зеленого ангела, перевернутый грузовик, скорбящую дриаду и архангела Михаила с мечом. Близость кладбища настраивала умы юных художников на религиозно-трагический лад. У выхода из парка Франтишек остановился.
— Спасибо, что проводил, — сказал он смущенно, нервно поглаживая шершавую перекладину ворот. Дальше я пойду сам, а ты возвращайся в город.
У его ног ныряла в толщу кустарника тускло зеленая тропинка. Ветви над ней смыкались аркой, образуя влажную и узкую похожую на лисью нору.
— Лекарство взял? — деловито осведомился Эдгар.
Франтишек кивнул и похлопал себя по оттопыренному карману, словно говоря: думаешь, я недоумок, не понимаю, что мне нужно? — Эдгар видел, что ему плохо: в движениях появилась угловатость совсем как на уроках, у доски, острые черты лица еще больше заострились. Взгляд тянулся вниз и припадал к земле, как голубь-подранок.
— А то пойдем вместе? Может, понравлюсь вдовушке? И мне приятно, и тебе полегче. А она как любит? — спросил Эдгар торопливым полушепотом и сам залился краской.
— Да перестань, — с досадой произнес Франтишек, и губы его побелели. Хоть ты не повторяй эти глупости.
— Извини.
Удивительно, как при своем росте — метр девяноста два — Франтишек умел становиться маленьким. На улице — сантиметров на пять ниже, а в школе или в компании ребят на все двадцать. А то и вовсе складывался пополам, заворачивался в собственные плечи, кисти, рукава, точно летучая мышь в перепончатые крылья. Вот и сейчас то ли от неудачной шутки Эдгара, то ли от своих каких-то страхов и мыслей он уменьшился настолько, что легко скользнул под сомкнутые лисьей норой ветви. Хрустнул сучок под его ногой. Душераздирающе вскрикнула потревоженная птица, и стало тихо.
Эдгар постоял несколько минут, озираясь и мысленно взвешивая в ладонях забрызганное мертвыми мошками окно, за которым мать качает на коленях сестренку, теплый пар над чашкой янтарного чая и мокрую траву, колючее нутро кустарника, бегущую по пятам ночь. Его, как бабочку, влек ласковый свет родного дома, но любопытство манило в темноту. Затем пригнулся и едва ли не на четвереньках последовал за приятелем. На этот раз ему удалось пройти дальше, чем в предыдущие.
Побывал в Шаумбергском парке и сам Йорг Шеффлер. Не делал снимков да и на что ему дилетантские потуги, но осмотрел благосклонно граффити-городок и сам изваял в подарок две композиции. Одна небольшая, филигранна: торт со свечами, а на нем стайка серебряных бабочек. Все как будто под металл, а на фитильке каждой свечи стеклянный огонек. Благоговейно огороженная колышками, чтобы не затеряться среди неумелых поделок, скульптурка ютится в дальнем конце парка, у самой кладбищенской стены. В полукилометре от нее ближе к центру возвышается вторая. Именно возвышается, ибо она огромна и представляет собой доверху залитую пеной бывшую водокачку, которую лопатка мастера превратила в две слившиеся в объятии человеческие фигуры. Похожие на четыре гибких древесных ствола ноги, словно исполняющие причудливые танцевальные па, руки, переплетенные, как в игре, где нужно распутывать узелки, тугие плечи, лица, утопленные в базальтовых складках одежды. «Черные любовники» — так их называют ребята, а в каталоге скульптура значится как«памятник вечной любви» или«вечная память любви» в общем, что-то настолько слащавое и пафосное, что трудно запомнить.
— Да Бог с ней, — Франтишек швырнул баллончик Эдгару, а лопатку сунул за пазуху, так что черенок остался торчать наружу, острый и любопытный, как нос карманного пиноккио. Смешно все это. Вот если бы я мог так…
В лучах заходящего солнца «черные любовники» казались тепло-палевыми, с легким налетом позолоты. Вот сейчас отпрянут друг от друга, представилось отчего-то Эдгару, и обернутся пугливо и зло, как застигнутая врасплох парочка.
Он поежился.
— А попросись к нему в ученики. Слабо? — Во вторник, после выступления.
Последние пару недель у подростков только и разговоров было, что о Йорге Шеффлере и его скором визите в Шаумберг. Ограду стадиона, на котором Йорг собирался демонстрировать искусство пеноваяния, местные старшеклассники уже размалевали из баллончиков в его честь во все цвета радуги.
— Слабо, — бледно улыбнулся Франтишек. Таких, как мы, вокруг него знаешь сколько?
Они медленно побрели прочь от заводской окраины, загребая кроссовками палую листву и тревожа заплутавшие среди мертвых корней тощие ростки куманики. Миновали часовенку с малиновой крышей, зеленого ангела, перевернутый грузовик, скорбящую дриаду и архангела Михаила с мечом. Близость кладбища настраивала умы юных художников на религиозно-трагический лад. У выхода из парка Франтишек остановился.
— Спасибо, что проводил, — сказал он смущенно, нервно поглаживая шершавую перекладину ворот. Дальше я пойду сам, а ты возвращайся в город.
У его ног ныряла в толщу кустарника тускло зеленая тропинка. Ветви над ней смыкались аркой, образуя влажную и узкую похожую на лисью нору.
— Лекарство взял? — деловито осведомился Эдгар.
Франтишек кивнул и похлопал себя по оттопыренному карману, словно говоря: думаешь, я недоумок, не понимаю, что мне нужно? — Эдгар видел, что ему плохо: в движениях появилась угловатость совсем как на уроках, у доски, острые черты лица еще больше заострились. Взгляд тянулся вниз и припадал к земле, как голубь-подранок.
— А то пойдем вместе? Может, понравлюсь вдовушке? И мне приятно, и тебе полегче. А она как любит? — спросил Эдгар торопливым полушепотом и сам залился краской.
— Да перестань, — с досадой произнес Франтишек, и губы его побелели. Хоть ты не повторяй эти глупости.
— Извини.
Удивительно, как при своем росте — метр девяноста два — Франтишек умел становиться маленьким. На улице — сантиметров на пять ниже, а в школе или в компании ребят на все двадцать. А то и вовсе складывался пополам, заворачивался в собственные плечи, кисти, рукава, точно летучая мышь в перепончатые крылья. Вот и сейчас то ли от неудачной шутки Эдгара, то ли от своих каких-то страхов и мыслей он уменьшился настолько, что легко скользнул под сомкнутые лисьей норой ветви. Хрустнул сучок под его ногой. Душераздирающе вскрикнула потревоженная птица, и стало тихо.
Эдгар постоял несколько минут, озираясь и мысленно взвешивая в ладонях забрызганное мертвыми мошками окно, за которым мать качает на коленях сестренку, теплый пар над чашкой янтарного чая и мокрую траву, колючее нутро кустарника, бегущую по пятам ночь. Его, как бабочку, влек ласковый свет родного дома, но любопытство манило в темноту. Затем пригнулся и едва ли не на четвереньках последовал за приятелем. На этот раз ему удалось пройти дальше, чем в предыдущие.
Страница 2 из 13
